Екатерина Крисанова

 

Рождество

 

Приидите, поклонимся цареви нашему Богу

 

Стоял декабрь. Стоял на прежнем месте. Слезился, хлюпал и морщинил лужи, всю землю утверждая на воде. Слезилась ночь. И изморось слезливо тянулась к обмороженным рукам. Брели волхвы, кромешным пустырем, где зимовало детство полукровкой. Шли, волоча обтерханные жизни заиндевелым пустырем утрат. Под ветром ледяным, который вил поземку по сердцу, звенела в горле наледь. Промозглым пустырем в побитом хламе, в подтеках материнского тепла, с мощами тощих воробьев и галок, и детских прохудившихся мячей. Сухие кости, я введу в вас дух, и оживете, дух, от четырех ветров, приди, дохни, и оживут, не угашайте духа. Жизнь за плечами, жизнь через плечо, жизнь волоком, насилу, наобум. Родные, в лоск затасканные годы – трещали, распадались на минуты, терялись там, во тьме, в щербинах тьмы, колючей памяти и колотого щебня. Не угашайте духа никогда. Волхвы тащились, втаптывая в наст пятно луны, трещала ночь, как на погибель. Тащили – в три погибели – тоску – дороги в никуда, двора без дома, сырых ботинок, высохших сердец. Тоску о том, что было – о тепле, – что было – а потом – его не стало. Обшарили все урны вдоль дорог, все мусорные баки, стоки, свалки. Не отыскали. Только крылья на скамье, гниющей посреди декабрьской лужи. Всего лишь крылья. Теплые еще.

На свалке времени, на свалке бытия, часы без стрелок, лампочка без света, лицо без имени, прохожий без лица. И целый мир во зле, с подбитым глазом, дыша дешевым перегаром в небо, – наш старый добрый мир лежал в канаве, с несвежим сердцем и несвежим духом, обгладывая мясо с теплых крыльев, запруживая перьями декабрь.

Декабрь дрожал. И изморось слезливо тянулась за истрепанным крылом. Архангел Михаил, шагал так тихо. Сырые крылья волоча по сколкам льда. По месиву из грязи, горя, гари. Промозглым пустырем, слезливой ночью, – там, вдоль шоссе, увязшего впотьмах, по темечко увязшего в тумане, я видел сатану, упавшего с небес, как молния, и где-то рядом, крылом набрякшим в колтунах колючих перьев – коснется плеч, – и ночь – не ночь, и ты – не ты. Ни вздоха, ни болезни, ни печали, за безмятежностью колючих перьев, свалявшихся, обломанных, сырых. Как в детстве, внове, въявь, – глоток тепла задаром. Волхвы с подарками чужому малышу. Брели волхвы, вдоль гиблого шоссе, с обломками игрушечных машинок. Свою истрепанную жизнь несли в подарок; житье, залепленное тьмой, несли дарить. Сердца, истлевшие в труху от ожиданья; хребты в зарубках бесполезных зим и лет. Жизнь в ссадинах, в обманах и обидах, жизнь, сточенную в хлам, трепало ветром.

Малыш лежал в кормушке для быков. В сарае, где не попадал зуб на зуб. И пар лепешек бычьих и воловьих мешался с запахом ботинок и гнилья. И хаос древний, первобытный, первородный белками бычьими глядел из тьмы во тьму. Малыш лежал тихонько, он не мог ни шевелиться, ни сосать свой палец. Сквозь поры на молочной коже непрерывно сочился свет, за каплей капля, внятный свет. Мрак чавкал, чернота качалась студнем. В тряпье дрожали комья черноты. Осклизлый хаос похоти и гнили, малыш в испарине солено-световой, бычачьи бельма над кормушкой скотьей, ты видел сатану, упавшего с небес, под стон из труб. И где-то рядом. За древним хаосом хулы и тлена. Народ, ходящий среди тьмы, увидел свет великий; для жителей страны и тени смертной свет взошел.

Над заскорузлой свалкой бытия, над ледяной заплеванной канавой, где корни корчились, кривились смыслы, где выло время из бетонных труб. Стенало, мучилось, как при смерти, как в родах; из жизней, отсыревших до изнанки, сочилась сточная вода в осколках льда. И воды сточные, и воды плача заполнили следы в трухлявый хлев. В глазах, увидевших спасенье, брызги боли – родильной, смертной, ножевой, живой. Мир вам, – а мир лежал во зле, в похмелье, в желчи. Архангел Михаил, в замерзших колтунах, ты видел сатану упавшим с неба. Под сип хрящей и шепелявых судеб, под бормотанье слепенькой любви. Малыш сопел в корыте для рожков, завернутый в дырявую тряпицу. И песня новая, сквозь страх и хаос, сквозь чавканье волов в голодном мраке, качалась в такт – благоволенье в людях, мир на земле, благоволенье в вас. Немели рты, язык смерзался с нёбом, ветер пел.

Хрипя, откашлявшись, иззябнув до изнанки, запел декабрь. Запели гарь и наледь; морщины, лужи, смерзшиеся перья, следы в слезах, дырявые мячи. Что жизнь явилась, что проходит тьма. Взахлеб, в запой, сбиваясь, изумляясь; частя, не попадя ни в такт, ни в склад, ни в лад. Из-под помойных баков, из-под свалок, вдоль безымянных, стоптанных дорог, на восемь гласов падшего творенья, – мир на земле, осанна в небесах. Осанна, от заплеванной канавы вставала песня под литавры льда. Гул глубины, альты вселенской жизни, басы бетонных труб, несметных вод, дрожь проводов, басы хвалы до дрожи, дрожь хлопьев, гул концов и гам начал. И там, со дна, из чьей-то тщетной жизни, из жизни, отсыревшей с потрохами, вставала песня новая, чудная, творилась песня из трухи тепла. Спасибо, что сбылось, спасибо, что без страха, за чушь пропащих лет, - спасибо, что не зря; за то, что было мной, за то, что стало стоном, спасибо, что бело, спасибо, что зима. За хлопья впопыхах, вполглаза, вполнакала, за лампочку в дыре потрепанной души. Спасибо, что нашлось, среди утрат и хлама, что отступает тьма, что отступает тьма. Как в детстве, внове, въявь, полнеба на ресницах, как хлеб, горячий снег, дрожащий, внятный свет. С одной дрожащей лампочкой под сердцем – аллилуйя.