вернуться к началу

Зорин Александр - От крестин до похорон — один день

«От крестин до похорон — один день» книга документальной прозы о русской глубинке в до и послеперестроечное время.

В 90-х годах Американская компания IOCC поставляла России гуманитарную помощь в виде продуктов. Помощь шла в сельские районы и распределяла её православная церковь. В епархиальных очерках запечатлена жизнь сельских приходов, подвижническая работа пастырей и прихожан на почве, духовно вытоптанной в предшествующие десятилетия. Картина трагическая, но не безнадёжная.

Возрождение России немыслимо без обретения евангельских ценностей, без совместных усилий разных церквей: православной, католической, протестантской. О чём автор свидетельствует с художественной достоверностью.

Александр Зорин — поэт. Автор семи поэтических книг; воспоминаний об отце Александре Мене «Ангел-чернорабочий» (1993, 2004), а также книги эссе о русских поэтах «Выход из лабиринта» (М., 2005). Член Союза писателей Москвы. «Дар Валдая» был опубликован в «Гранях». «Епархиальные очерки» печатались в отечественных и зарубежных изданиях.

Содержание

ОТ КРЕСТИН ДО ПОХОРОН — ОДИН ДЕНЬ

ДАР ВАЛДАЯ




В августе 1976 года жена моя решила провести отпуск на Валдае. Кто-то из друзей дал адрес. Места дивные и молоко дешёвое. В первом же письме из деревни Нелюшка Таня писала, что осталась бы здесь навсегда и что где-то в этих краях продаётся дом...

Кто не мечтал о сельском уединении, о собственном доме, да ещё на берегу озера!.. Не пришла ли пора мечте осуществиться?

В те дни мне предстояла поездка в Таллин — за гонораром переведённой книги стихотворений эстонского поэта. В Таллин можно поехать через Валдай...

В январе я крестился и с прилежностью неофита каждый свой шаг считал обязанным обсудить с духовником. С чем и обратился к отцу Александру Меню, в храме, после службы. Батюшка с видом заговорщика сверкнул глазами, ушёл в алтарь и вынес оттуда записку к настоятелю валдайского храма отцу Арсению. И сказал: «Он монах, молодой, энергичный, может быть, в чём-то вам пригодится, а в чём-то и вы ему»

Поезд в Валдай приходит в семь утра. Найти дом священника было не трудно, и, не боясь разбудить хозяина (монах наверняка рано встаёт), я постучался. Тотчас услышал тяжёлые быстрые шаги. Дверь открыл человек могучего сложения — румяные щёки, по-детски пухлые губы, яркая улыбка. Улыбнулся и я, увидев в сенях боксёрскую грушу и две пары боксёрских перчаток.

Далее начались чудеса, которые надо бы описать подробно. Отец Александр называл их авансом свыше, «подъёмными» в самом начале пути новообращённого, которые он потом должен отработать.

Начать с того, что деревня, где продаётся дом, называется... «Новая». Неужели случайное совпадение?! Ведь и мой храм Сретенья Господня, в алтаре которого отец Александр написал записку, находится в подмосковном Пушкино, в деревне «Новая». Далее. Хозяйка просила за дом 450 рублей, ровно столько, сколько мне предстояло получить в Таллине. Если быть точным, то издательство «Ээсти Раамат» прислало договор на сумму 452 рубля.

Но — всё по порядку Хотя порядок нарушился из-за пропажи многих моих записных книжек. В начале 80-х, когда вокруг отца Александра Меня стали сгущаться тучи, мы, его прихожане, почистили свои закрома от самиздата и «лишних» бумаг. Я свои бумаги отвёз на дачу к другу. Он спрятал их в подполе, в целлофановом мешке. Но после снежной зимы и бурного паводка вода просочилась в подпол. Кроме записных книжек погибли тогда и Евангелия, которые мы переправляли в тюрьмы. Тоненькие тетрадочки, отпечатанные мелким шрифтом на папиросной бумаге. Сложенная вчетверо, тетрадка помещалась в спичечном коробке.


***

Серое сентябрьское утро. На последней остановке автобус высадил меня — последнего пассажира. Забрал табунок молчаливых колхозниц и попылил в обратном направлении.

От колодца шла горбатенькая, малого росточка женщина. На коромыслице — два полные ведёрка, поменьше обыкновенных. Полные — хорошая примета Она и оказалась хозяйкой Евгенией Матвеевной Медуевой. Дом, который она продавала, достался ей и её брату по наследству от умершей тётки. В нём хоть сейчас живи. Он стоит на холме, чуть в стороне от деревни, отдельным хутором. Далеко внизу расстилается пойма заросшей речушки, торфяные болота, а за ними лес, куда, рассекая пойму, бежит извилистая лента дороги.

С недавнего времени горожанам запретили продавать дома. Покупателей много. Но райисполком никому не оформляет договоров. Последним был полковник в отставке, приезжал на своей «Волге». Начальство. Разговаривал с Евгенией Матвеевной, как с подчинённой, свысока. В райисполкоме сразу предложил взятку.

Евгения Матвеевна поняла, что я не начальство, разговариваю на равных, и, кажется, прониклась ко мне доверием.

— Если вам тоже не оформят, то я сдам в аренду на десять лет. 12 копеек за 1 кв. метр площади. Примерно в год 30 рублей. Это вас устроит? Или могу написать завещание... Как пожелаете, выходы есть.

Меня устраивало всё в этом древнерусском пейзаже, от которого я глаз не мог отвести.

— У нас все дачники живут неоформленные, пользуются землёй, сажают огороды. Нужно осесть, к вам приглядятся, а если увидят, что дом обновили, да ещё лекцию какую прочитаете то уж наверняка завоюете авторитет... Словом, езжайте в город. Вон машина едет в Ящурово, довезёт до асфальта. Не застынете в кузове? А на асфальте вас любая подберёт.

Так и вышло. В городе я был уже в половине одиннадцатого. В райисполкоме —совещание. В сборе все районные председатели, партийное начальство.

В 12.00 пятиминутный перерыв. Япробиваюсь к председателю, к его столу. И глядя в глаза, выкладываю ему, что давно ищу возможность поселиться в деревне, что поэт, что смог бы в школе вести литературный кружок, что в Шуйском районе продаётся избушка... Показываю удостоверение и рекомендацию группкома московских литераторов, в котором я тогда состоял Он почему-то улыбается, разглядывает мои документы и говорит:

— Ясно, жить у нас хотите... Но вот именно сегодня, сейчас, на этом собрании, мы ещё раз напомнили председателям о строжайшем запрете на продажу домов. Галина Васильевна, подойдите-ка сюда, — приглашает он председателя Шуйского сельсовета. И, всё так же улыбаясь, повторяет: — Так что строжайше запрещено. Но вы, кажется, человек нам полезный. С культурой на селе плоховато. Молодёжь из деревни бежит. Лекции ей были бы полезны...

И, продолжая улыбаться, передаёт моё письмо Галине Васильевне.

Та прочитала, испуганно глядит на меня, на него:

— Так ведь только что предупреждали, что нельзя...

— Но мы должны делать исключения, это на нашей совести. Человек нужный. Возьмите его заявление и оформите, как полагается.

На следующий день мы приехали к Галине Васильевне в сельсовет с хозяйкой.

— Вам надо найти Молофеева, зампредседателя совхоза. Если он выделит сотку под дом, то я не возражаю, — буркнула она враждебно.

Хозяйка моя сникла. «Ну вот, я-то думала, вам председатель всё разрешил... Молофеев упёртый бывает, как забор. На него как найдёт. Не даст, хоть лоб расшиби.

У калитки остановился «козелок» с его номером. Когда я подошёл к машине, человек, сидевший за рулём, отвернулся.

— Простите, вы не Молофеев?

— Ну.

— Здравствуйте, надо бы объясниться.

— Залезайте в машину, объяснимся.

Горожанин, поселившийся в деревне, имеет право владеть только той землёй, которая у него под домом, то есть одной соткой. На эту сотку и должен Молофеев выписать документ. О согласии председателя райисполкома Галина Васильевна ему, конечно же, доложила.

— А что ж вам Прокопьев записку не дал, мол, разрешаю? А потом он мне шею намылит.

Ну, Думаю, не намылит. Он же не откажется от своих слов.

На самом деле здесь, как и везде, работает телефонное право. Приказы приватного характера передаются только по телефону, чтобы в случае чего никаких следов. Забегая вперёд, скажу, что именно так и вышло. Когда у меня два года спустя, через суд, отбирали дом, то заместителю председателя вкатили-таки выговор.

Молофеев пишет на листочке разрешение. Хозяйка толкает меня в бок: «Идите в магазин, берите две «Экстры» и еды какой-нибудь».

Я взял три «Экстры» и, присев в уголочке, стал ожидать окончания сессии — собрания депутатов местного совета. Среди прочего обсуждали вчерашний случай под «Ужином». Охотники выследили медведя. Он сидел в овсах и, раненый, сиганул в болото. Вытаскивали мишку из болота трактором. «А у него между лапами вот такая осина обхвачена», — констатировала, выпучив глаза, молодая депутатка.

Кончилась сессия, настукали на машинке два договора — один мне, другой Евгении Матвеевне. «Ну, теперь, девочки, — говорит она, — разрешите с вами познакомиться, пригласить вас в ту комнату. Всё равно обед...»

На столе, покрытом красным сукном, Евгения Матвеевна постелила газету разложила пирожки с морковью, нарезала колбасу кружками, я открыл сардины и две бутылки водки. Третью положил в ящик стола зампредседателя, который«где-то задерживался».

Все последние дни я просил Бога о помощи. С неизменной приставкой — если будет на то Твоя воля. Я обращался к Нему: «Помоги мне свить гнездо в самой гуще России, в первозданной её красоте и дремучести. Я хотел бы родить здесь детей, обучать их в местной школе и, может быть, учительствовать. Помоги обрести дом, если он мне нужен. А нужен ли он мне, Тебе виднее».

Та загадочная быстрота свершившегося, те едва ли не мистические совпадения заронили в меня надежду, что Господь участвует в моей жизни... А значит, и от меня ожидает помощи...

В тот же день я сел на псковский автобус, чтобы поскорее добраться до Таллина и вернуться с деньгами в «Новую». Как бы хозяйка не подумала чего плохого, я ведь уехал, не оставив ей даже задатка.


1977 год


Май. Третий день в деревне. Много ремонтных мелких дел. А предстоят крупные Дом чуть припал на правый бок. Дом всегда садится в гору откуда по весне в него ударяют талые воды. Два венца надо менять. Старики Графовы, последние хозяева, уже на это были неспособны. Кое-как обшили горбылём, что избе прибавило жизни, а им тепла. Сухое бревно под обшивкой, постучать по нему, звенит, как струна.

Первое — залатать крышу, пока нет дождей. Набрал у мужиков старой дранки, подбил залобок и на скатах, чтобы в комнату не текло, в сенях поставлю тазы, а капитальный ремонт крыши — на потом, когда куплю рубероид. На него, говорят, надо записываться в очередь и ждать год.

Евгения Матвеевна разрешила мне у себя в огороде раскопать три грядки под огурцы, морковку, укроп, петрушку-сельдерюшку, под свеклу. Посадил бы и больше, но — постеснялся занимать чужую землю.

Однако пора приниматься за туалет. Необходимость этого заведения по мере повышения температуры даёт о себе знать... В русских деревнях туалет помещается в хлеву в виде помоста, там же, где содержится и скотина. Из сеней — дверь на помост; хлев и дом под одной крышей. Бывшие хозяева, наверное, давно уже не держали корову и окаменевшие отходы их жизнедеятельности проступают сквозь гнилую солому.

В деревне за чисткой уборных многие обращаются к цыганке. Пошёл и я.

— Ребятишки, где здесь Марья Петровна живёт?

Ребятишки молчат, таращат глазёнки.

— Цыганка.

— А, цыганка! — и побежали за огороды. — Вона! — показывают на развалюху, заросшую густым бурьяном.

Трудно поверить, что здесь кто-то живёт. Домишко, похожий на дохлую лошадь, которую уже наполовину растащили собаки и вороны.

В дверях женщина. Чёрное лицо, на голове грязный тряпичный стог, вроде чалмы. Не поздоровавшись, не дав мне слова сказать, затараторила:

—Я головой больной, дочки нет...

— Да я не к дочке, я к вам, мне уборную почистить...

— Я головой больной, головой больной, — закрыла передо мной дверь и оттуда кричит: — у меня уборной нет, на огороде уборной

Наверное, подумала, что я завернул к ней по нужде.

— Да, нет, — кричу ей, — мне почистить надо, как Медуевым. Вы недавно им чистили.

— Чистила Медуевым, чистила Медуевым, — затараторила и ушла в избу.

Сосед мой про неё рассказывает:

«Поселилась в деревне с двумя детьми ещё с довоенных времён. Молодая. Тут же к ней повадились ребятишки — подростки. И настругали ещё одного. Потом Ванька Оглоблин перед самой армией сделал ей парня. А потом уже, лет двадцать пять назад, дед, шатун семидесятилетний, с ней сошёлся. И от него дочку принесла.

Старшая дочь живёт в Ленинграде, сюда приезжает в свой дом, отдельный от материнского. Старший сын по тюрьмам скитается. Выйдет, украдёт где-нибудь, его опять спрячут. Второй сын из армии сбежал, за ним приехали из части, судили, дали срок. Отсидел, отслужил, вернулся и тоже приворовывает. А что здесь украдёшь? Всё на виду, да и нечего. Кто украл? Да Ванька Барма, кто же! Он и уехал из деревни, где-то на стороне промышляет».


20 мая

Целый день мастерил теремок, так я назвал туалетный домик. На картинке, которую нарисовал, он таким и выглядит — сказочным и нарядным Славно стучать топориком на пригорке, на солнышке, на вольной воле. Связал из подтоварника раму, основание. Вечером подправил лестницу на крыльце, заменил ступеньку. Ласточка щебечет, думает, что я её гнездо разрушить явился. Напрасно опасается. Я ведь своё строю.

Не верится, что мне такое подарено, что будем здесь жить... Господи, зачем-то ты привёл меня сюда, укрепи же здесь мою веру, обогати творчество, чтобы я стихами своими славил Тебя. Помоги быть Твоим, с Тобой, в Тебе. Чтобы наше уединение переполнялось Твоим присутствием. Радость моя тихая, благодарная...

Сумерки. Месяц рогатый над зубчатым тёмным бором, топится печь, и на коленях у меня котёнок - мурлыка и ласкун. То и дело тяпает лапкой по авторучке, движущейся перед его носом. Ходит по пятам, боюсь на него наступить. Я на кухню, и он за мной, я на колени перед иконой, и он тут.

В иные дни очень хорошо слышны «голоса»: и «Свобода», и «Немецкая волна», и «Голос Америки». Я включаю за ужином старенькую труженицу «Спидолу», а выключу — свой голос подаёт дергач на болоте, и совсем рядом звякает ботало. И небо — широченное, бескрайнее, родное. На Западе затеплил бледную лампаду Волопас. Уже близки белые ночи, и Арктур мерцает слабеньким огоньком.


22 мая.

Коля Белонин спрашивает у соседки:

— У тебя не осталось рассады? Мороз нынешней ночью был здоров, все огурцы съел. — А мне поясняет: — Раньше сажали на Троицу. А мы торопимся. Раньше погоды лучше были. За зимой лето шло. А нынче не сходится.

Электрики, что поменяли мне проводку в доме, на столб без бутылки не залезают. По стакану бормотухи и — вверх! Шутят: «А без стакана упадёшь».

Пришлось ехать в город за счётчиком. Заодно купил умывальник, замазку, эмалированный таз, колун, гвозди, пробку-автомат, конверты «авиа». Зашёл к электрику, он с утра пьян, хотя на столб не лазил. Дочка, лет пяти, выговаривает отцу: «И чего ходишь тут, шкрябаешь! А ну!». Жена: «Пьянь проклятая, грабитель». Он, равнодушно: «Молчи, сука, вот молоток-то».

Дождь, похолодало. Вокруг в городе телогрейки, чёрные вельветовые жакеты, прохаря, навозные кучи на тротуаре. Мужик тащит полную авоську бутылок ликёра. А хорошо! В самый кочан я попал, в самую что ни на есть кочерыжину. В автобусе тепло, все пассажиры грызут семечки, шелуха шуршит под ногами.


27 мая

Я привёз сюда книгу подстрочников татарского поэта, за которую уже получил аванс. Но, чтобы сдать её к 1 сентября, как указано в договоре, в день я должен переводить не менее 40 строк. А будут наверняка и «пустые» дни. Надо торопиться. Но ведь и без туалета нельзя... В липецких сёлах, правда, обходятся. Бывал я там в фольклорных экспедициях. Прямо за домом, без всяких тебе помостов и теремков. А вокруг степь, и каждый дом виден как на ладони Увы, проблема национального значения, если Сергей Есенин, рязанский мужик, в сердцах однажды выпалил: «Потому что хочу в уборную,/ А уборных в России нет». Словом, скорей, скорей возводить очистительную хоромину.

В выгребную яму вместо опалубки опустил большую бочку, что стояла у меня во дворе. Когда-то в ней квасили капусту. Дубовой опалубке сносу не будет. Аккуратно залил цементом. Материал под рукой — чистейший песок с мелким и крупным гравием из ямы. И ведра два камней, отмытых дождями насобирал под горой.

Одному справляться, конечно, трудно. Но всякий раз, когда надо подержать планку, чтобы отойти и взглянуть: ровно ли?— вспоминаю великого американца Генри Торо, о котором хотел бы сказать: своего учителя. Ему-то, когда строил своё жильё на берегу Уолдена, некому было помочь, некому было «подержать планку».

Ничего, приспособился. Сергей Волов, к которому я как-то обратился за советом, меня обнадёжил: «Ты, Саш, начинай, а дело само покажет» И действительно, показывало. С отвесом да ватерпасом можно воздвигнуть без помощников и пирамиду Хеопса.


Соседнее село почти примыкает к нашей деревне. Раньше оно называлось Новотроицкое. А сейчас Новотроицы. Усечённое бессмысленное словообразование. Троица — единственное число. Но выговаривать «Новотроицкое» труднее, чем «Новотроицы». Артикуляция корректирует грамматику в сторону облегчённого произношения.

Троица — престольный праздник. Гулянье было великое. «Народу столько, — рассказывает соседка, — что дождиком всех не замочишь. Без одного-двух убитых не обходилось. Дрались Новая с Новотроицким, Торки с Выползовым». Она перечисляла окружные деревни, участвовавшие в баталиях, и вдруг одна — Христовка. Произнесла с ударением на первом слоге. Я встрепенулся: «Христовка производное от Христа». — «А кто знат...», — откликнулась она безразлично.

Дожди сегодня набегали, как кочевники. То и дело загоняли меня в избу. Я сразу — на потолок: не течёт ли?.. В одном месте поставил таз, капля бухает в него, как в бубен.

Помоги мне, Господи, закончить перевод к осени и начать своё...


Потешный котёнок. Забирается по мне, как по дереву, мурлычет на плече, покусывает ухо. Требует внимания, а не получая такового, сердится и — вопит.


Мне сегодня понадобилось узнать длину боковой балки на крыше теремка. Чтобы не выверять на глазок, я решил высчитать. И вот забыл, чему равна гипотенуза в равнобедренном треугольнике. Память подсказывала: квадрат гипотенузы равен сумме квадратов двух катетов. Но я решил уточнить и отправился искать кого-нибудь из учеников. Где там! Комично выглядело, как один митрофан, то есть я, спрашивает другого митрофана, деревенского парня, о простейшей теореме. Второй митрофан таращит глаза и отвечает что-нибудь вроде «не проходили» или «забыл».

— Юр, не знаешь, как измерить гипотенузу в равнобедренном треугольнике? — спросил я молодого человека, приехавшего из Ленинграда.

— Юра таблицу умножения-то забыл, — пошутил Юра.

Не знала и учительница, преподающая в начальной школе. Тогда я сделал расчёт на чертеже, и балочки получились безупречно пропорциональные.


29 мая

Троица. Праздник. На деревне тишина — ни пьяного голоса, ни трезвого... Да и не знает никто о празднике. На завалинке сидит баба Дуня, в стёганом бушлате, укутанная по-зимнему пуховым платком.

— С праздником, баба Дунь!

— А какой нынче праздник, все на работе? — Троица.

— Царица Небесная, — крестится, — церквы нет, колокола не звонят, откуда нам знать...

Я тоже не поехал в город, нарезал берёзовых веточек, отнёс и бабе Дуне. Полянка в лесу что видна с моего крыльца, оказалась недавней вырубкой. Вся белая от цветущей земляники.

Сейчас полночь. Сеет тёплый дождичек, скрипит коростель. У Линника в стихах коростель заводит часы. Далеко-далеко поёт соловей. А в конюшне, что под горой, гулко по бревенчатому полу переступают лошади. Забыли, наверное, их выпустить на ночь.


30 мая

Малиновый дымный закат. Яркая свежая зелень кустов и густой травы напоена майскими тёплыми дождиками. Вечером от земли парит. Когда я шёл мимо болота, с торфяника поднялась птица, белогрудая... Это она свистит так пронзительно по вечерам? Или не она? Сегодня я разглядел её получше: хвост наполовину белый, на голове хохолок — чибис. Кричит пронзительно и тоскливо. Зов одиночества. Аборигенам, однако, он не кажется таковым, судя по тому, как они её величают, а именно: пиздрик. «Пищит, потому что», — пояснил Сергей Матвеевич.


2 июня

— Не спит хозяин? — спрашиваю у Тони. Я заходил к ним на днях за старой дранкой. Анатолий тоже возился с крышей.

Хозяин сидит лохматый, сосредоточенный, согнувшись на лавке, как на допросе у следователя.

— Ты красивый теремок сделал, — говорит он. — А я отстал. Лобок покрыл, а двор так и брошен.

— С этой пьянкой всё бросишь, — встряла жена.

Эти знали про Троицу и три дня вкушали, как говорится, по Божьему благословению.

— Как же, надо,— говорю я сочувственно, — Троица, большой праздник.


—Я знаю, берёзка, — соглашается хозяин.

— С этого дня Христианская Церковь на земле стала существовать.

— Ага.

— Святой дух сошёл на апостолов. Две тыщи лет тому назад...

— Во, культурный человек, всё знает, всё расскажет.


На теремок мой ходит смотреть вся деревня. Приходила и цыганка

— Мужик, а, мужик, — кричит с улицы, — продай мне теремок!

— Зачем он тебе? Жить в нём не будешь. — Всё равно продай.


3 июня

Утром пошёл опустить письма в почтовый ящик, в «банку», как здесь говорят. Навстречу — народ: выбегают из домов, присоединяются к идущим, гомонят: что-то случилось. Поравнялись, и Клавдея, у которой я беру молоко, машет мне рукой:

— Пойдём с нам!

— Куда?

— В селе мясо дают, по рупь десять. Вам не надо? Я мнусь, не знаю, что сказать...

— Ну, если не трудно, возьмите мне... — Сколько?

— Килограмма три...

Вот едет на мотоцикле Семён Пустов. Сзади к седлу приторочен мешок. Лихо обогнал толпу, пыль помелом.

— Александру Ивановичу! — приветствует меня Сергей Матвеевич со своего крылечка.

— А вы что ж за мясом не идёте? — подхожу к нему. — Вся деревня двинулась.

— Слышь, матка, — обращается он к жене, — в селе мясо дают. Не пойдёшь? Да нам могут не продать, мы ведь не работаем в совхозе, мы ведь другого Бога.

Жена отвечает:

— Коровёнка-то дохлая. Вчера Санька видел, как резали, еле на ногах стоит.

— Да уж здоровую не зарежут, — согласился Сергей Матвеевич..

У Козловых свадьба. Оттуда тоже припустили за мясом. В белых рубашках, в галстуках и пиджаках, кто с сумкой, кто с чем.

На одну-то коровёнку... И я туда же: три килограмма!


За полночь. Зловещая красная луна. Заря зелёно-алая, с белыми крыльями. Господи, Господи, спасибо тебе за эту красоту первозданную... Туман залил весь луг, старый сарай без крыши плавает в нём, как древний ковчег. Щёлкает соловушка, мечет из ближних кустов одну за одной серебряные стрелы.


5 июня

Маленький Лёнька говорит старшему брату Саньке:

— А ну, Санька, сгоняй домой за тонкой верёвкой. Верёвка нужна для рогатки.

— Дядя Саша, сделай рогатку. — В кого ж ты стрелять будешь?

— В ворон. Они скворцов таскают. Сам видел.


Начал, наконец, перевод, проштудировав «Материальную культуру казанских татар». Познавательна и полезна не только в связи с предстоящим общением с ними через подстрочник. Крепкий орешек этот татарин. Помоги, святой Александр, мой покровитель, ты ведь с ними находил общий язык.

Весь день за столом, а в семь решительно взялся за лопату и вырыл в хлеву огромную, в свой рост, яму — могилу для дерьма, которое не убиралось наверное, лет пять. Однако в процессе накопления регулярно забрасывалось соломой, и потому особенной грязи не было, чего я опасался. Спрессованный продукт, как дёрн, весь поместился на дне глубокого могильника, и я его быстро закопал. Вычистил угол до песчаного грунта, а сверху по всему пространству хлева насыпал толстый слой свежего песку.

Хорошо, что не взялась за эту работу цыганка. Вот было бы грязи и мороки. И куда бы она всё это таскала?!

Спасибо моему помощнику и вразумителю равноапостольному князю Александру. Он подсказал мне вырыть яму. Вся работа у меня заняла три часа, а примерялся я к ней три недели.


Бабы разговаривают между собой?

— Ой, я тёлку-то буду резать, — говорит одна, чуть не плача. — А что с ней?

— Да после быка. Лежит, ноги вытянула. Охает, как человек.

— Она первый раз гуляет, весной не гуляла? — Не гуляла.

— Надо весной водить. А то коровы на неё полезут.

— Ну, уж коровы.... Теперь-то не лазят.

— А что они теперь поумнели что ли?


Уже начинаются белые ночи. Танюшка приедет в самую белоту. От неё, от мамы сегодня письма. Не оставь их, Господи.

Где-то брешет собака. Дергач ей поддакивает. И соловушка не умолкает. Жаль отходить ко сну в такую благодать.


7 июня

Вставай, вставай! Позже семи в этой обители спать преступно. Ночью глаз не сомкнул — размечтался, раздумался.... И только под утро забылся, когда уже стали выгонять скотину. Первое тёплое летнее утро. Щебечут воробьята в гнёздышке под стрехой. Я побежал на близкое озерцо, наполовину заросшее камышовыми дудками. Два раза окунулся в нём, как в блюдечке.

Лет пять тому назад озеро загубили мелиораторы. Спустили воду, чтобы набрать рыбы. Копнули ковшом берег в том месте, где сочился ручеёк, и поставили бредень. Вода схлынула, но рыба зарылась в жидкий ил, набрали не больше мешка.

Я посоветовался с трактористом Федей: как бы заделать пробоину, может, озеро восстановится, ребятишкам будет где купаться.

— Да и бабам бельё полоскать, — согласился Федя, — раньше-то полоскали.

Назавтра же он пригнал бульдозер и справился с работой до обеда.

— Две бутылки, — оценил он свой труд. — Одну бригадиру, а другую, хошь, с тобой выпьем.


Трудно подаётся перевод. Бился над простейшими стихами целый день, не закончил, пошёл в лес нарезать ореховых веток для топчана. В густом лесу орешины растут высокие и прямые. Рядом, на болоте, тоже стоят целые фонтаны орешников. Но я забрался подальше в лес, пусть болото зарастает. Топчан получился лёгкий и пружинистый.

Святой Александр, помоги мне завтра потрудиться за письменным столом.


9 июня

Отчего мы любим птиц, а мыши вызывают в нас отвратительные ощущения? Хотя и те и другие, живя рядом с человеком, питаются крошками с его стола, выполняют одинаковые очистительные функции в его жизни.

Птицы — небожители, грызуны — земная тварь, носители её заразы и нечистоты. Мы инстинктивно в птицах любим небо, а отвращение к мыши — отвращение от земли.

Храм в Новотроицком. Руины. Проваленные полы, осыпанная штукатурка, наполовину содранная крыша. Молился Господу и Богородице о возрождении Церкви на Руси. Кто знает, вдруг Господь обновит и этот храм, и я буду приходить сюда молиться. Сверху купол зарос берёзками, и на колокольне вместо креста трепещет деревце.


На куполе разграбленного храма взметнулась роща — шумная, как море

Как море, что Содома и Гоморры не пощадило. Цепкая ольха опутала запястье капители. Когтит берёза стену, раздирает глазницы окон... Хищный молодняк не вырубить, не выкорчевать из камня.

От года к году шире и черней взбухают вены трещин. А вокруг сырого остова тучнеют избы.

В них радио и телепровода гнилую кровь качают. В них торчат из окон бельма голубых экранов.

Под шиферной ширококостной крышей шумит всё та же роща. Матереет.

Невидимые щупальца её рыхлят, рыхлят, рыхлят, как купол мозг. И трещины взбухают... И плодится всё больше в них — от года к году больше — дебилов и невротиков. Остались тверды лишь своды августовской ночи.

Лик Волопаса... И Арктур под ним мерцает, как лампада... И сквозь вечность звонарь безрукий боталом стучит.


Птицы в гнезде шебаршатся так же, как мыши. Но тревоги не вызывают, наоборот — спокойно: небесные жители за окном, как раз в изголовье.


В воскресенье заходил тракторист Федя. Спрашивает: «Жива бутылка-то»? Это он о водке, которую я обещал за брёвна.

Четыре Фединых бревна лежали неподалёку. Не знаю, зачем он их припас и почему не доволок до дому. Брёвнышки — в самый бы раз мне венцы заменить.

— Не продашь мне брёвна? — спросил я его однажды.

— Бутылка, — ответил он коротко.

И вот зашёл за обещанной платой.

А днём позже, смотрю, два паренька грузят эти брёвна на прицеп. Я им говорю:

— А Федя разрешил? Он мне их продал...

Парни, ни слова не говоря, сбросили поклажу с прицепа и уехали.

Следом пришла федина жена с сыном. И мигом располовинили брёвна двуручной пилой. Наверное, узнав о продаже, она таким образом отомстила Фёдору: не торгуй нажитым. Я с ней объясняться не стал.


Вынес словари на травку. Медленно, но подвигается перевод. В избе душно, в сенях комары. А на улице ветерок и жара, чего комары не любят. Забронзовел. Но всё же не дело так работать. Загорая.


12 июня

День начинается рано. Размыкают мои сладкие сновидения овцы и козы — наглым блеяньем и копытным треском. Они же верхолазы, их предки лазили по горам, вот они и взбираются на моё высокое крылечко. Я, конечно, их кляну, но тут же и спохватываюсь: вчера на молитве просил св. Александра поднять меня в 6-7 часов. Вот он и насылает побудку. Весной стадное мычание и мат пастухов приглушались вторыми рамами, но я рамы вынул, и теперь весь ор и топот у меня в комнате, разгуливает по мне. Однако потешно орут парнокопытные — голосом Пана. То-то древние изображали его в смешных обличиях.

С утра до обеда перевод, вхожу в хороший ритм, так сказать, с перевыполнением плана. Впереди «пролётные» дни. В их счёт.

Неожиданный гость. Пожарный инспектор. Оказывается, моя печная труба в аварийном состоянии. Искры могут лететь на чердак. Как я ещё не спалил дом! Надобно лезть на крышу.

Боюсь, одному не справиться... Всё один да один... А кто тебе должен помогать?

Лестница —одна прожилина и чурбачки вместо ступенек — лежит на крыше лет десять. Гвозди проржавели и сыпятся, дранка, растресканная в щепу, крошится под ногой. Крыша похожа на вздыбленное торфяное болото. Качнул раз и два длиннющую асбестовую трубу, вытащил из гнезда, перевязал крепко и осторожно стал опускать на землю. Мне крыша сейчас дороже трубы, а она её при спуске царапает и колупает.

Вот так, с решимостью и терпением, и приходит опыт — и в хозяйственной жизни, и, надеюсь, в духовной. Да, они нераздельны.


14 июня

Поговаривают, что закроют школу. Младшие классы переведут в Новотроицкое, старшие в Шую. Известие это меня всерьёз озадачило. Я ведь хотел в старших преподавать литературу и вообще на базе школы заложить культурную программу — литературный кружок, краеведение. Что давало бы и какой-то заработок... Был в городе, в Исполкоме, слух подтвердился.

Утром успел на литургию. Церковная служба на древнеславянском языке. Язык держит дистанцию, чтобы молитвословие не опускать до обихода. Но ведь никто не понимает службы, за которой читается Евангелие. А и надо, чтоб не понимали. Просвещённая вера всегда была опасна Российскому государству. «Горе народу, не знающему Слова Божия, — говорит отец Арсений, повторяя слова Достоевского, — вот оно и накатило в 17 году».


В очереди за селёдкой. Две молодые мамы разговаривают меж собою: «И почему это все дети любят пиво? Серёжка мой схватится за бутылку и не отпускает».

Молодой человек в галстуке, стоящий за ними, заявляет авторитетно: «Да потому, что вы их по пьянке заделали».


Военные части, которых много вокруг Валдая, привозят в городские магазины излишки своих продуктов: соки, масло, печенье. Эти излишки составляют большую часть торгового оборота в городе. Но их расхватывают в миг. Продуктов не хватает. Многие жители за харчами отсюда ездят в Тарту. На поезде за два дня оборачиваются. Ночуют на вокзале.

Валдай. На главной улице, на проезжей части, напротив Загса спариваются кошки. Наверху сидит огромный рыжий котяра. С высокой лестницы брачного заведения спускаются ещё двое. Рыжий продолжает своё дело, и через минуту сходит с пьедестала... Она — всё так же распластана и призывна. Новый кот, как гимнаст, впрыгнул на неё и вцепился зубами в загривок. Но дело у гимнаста не ладилось, и хвост его нервно подрыгивал перед мордой рыжего. Тот тяпнул дрожащий хвост, неудачливый собрат завопил и отпрыгнул в сторону. Тотчас рыжий занял своё законное место.

Мы ведь тоже не стесняемся их в интимных обстоятельствах. Но стыд — моральная категория, в природном мире не существующая. Не замечая прохожих, они чувствуют себя, как в алькове.


15 июня

Раньше печки колотили, ямы не зарастали. А теперь кирпич заводской. Глина где? Глина на глиняной горе. Я и отправился туда с тележкой. Навстречу Лёнька Михеев

— Лёньк, ты знаешь, где глину берут?

— Знаю. Вот пойдёте так, потом так, потом будет поляна, вы по ней не идите, а свернёте так.

—Понятно... Да не очень... Ты на велосипеде, проводи меня.

— Не, неохота,— отвечает Лёнька.

Обращаюсь к Саньке, он тоже с велосипедом.

— Неохооота, — тянет Санька.

Нечего делать, пошёл один. Помолился, позвал ангела-хранителя в провожатые и пошёл.

Миновал два поворота влево, большую поляну и свернул по той дороге, которая мокрая: под ногами лужи. Песчаная почва воды не держит. Ковырнул, так и есть суглинок. Значит, иду правильно, и вышел к широкой квадратной яме, всклянь залитой водой — два дня как кончились дожди. К вечеру приволок я глины целый бельевой бак, еле дополз: то и дело соскакивало колесо у тележки.

Приготовил раствор. Надо было сначала раскрошить комья молотком, а уж потом залить водой, а я упустил, и пришлось разминать пальцами в воде — мять, мять, мять — до жидкого теста. Руки, ласковые и трепетные, могут быть и самым грубым инструментом. Во всём они участвуют — руки. Я, когда ищу нужное точное слово, помогаю себе руками, леплю в воздухе его труднообретаемый смысл.

По крыше я полз с ведром, как по мачтовой рее корабля. Лестница — чурбачки, прибитые к жердине, — давно прогнила и сыпется, как будто она из пересохшего хлеба. Керамическую трубу я принёс с болота, там их много, брошенных мелиораторами. Взволок её на крышу, укрепил в железном листе, промазал, где возможно. А на чердаке забутил трубу в боров (глиняный дымоход, лежащий на двух балках) и уже раствора не жалел. Убрался совсем к ночи — подобрал возле дома все щепки, вымыл полы в избе, в сенях и на крыльце. После таких трудов славно помыться, намылиться хорошенько. Что я и сделал на озере: разделся донага, снял крест, положил на рубашку. Солнце давно село. Над водой пар, плачет чибис. Покойно и светло. Плыву, ликую... Спасибо, Господи, за всё.

Возвращался, как на крыльях, не без гордости подумав, что вот, один, без посторонней помощи справился с трубой. И только я похвастался, тут и настигла меня кара: вспомнил, что крест оставил на берегу. Уже в темноте облазил, обшарил каждую кочку, каждый бугорок. Не нашёл и утром. Наверное, кто-нибудь приходил...


Охапка лесных ромашек в крынке, на столе.


Готовлюсь к худшим временам. Боюсь, что Истину предам, как Пётр. Что невольно струшу.

Готовлюсь. Укрепляю душу. Учусь тоску одолевать. За суетой не забывать молитвенные размышленья.

Мечтаю травы и коренья съедобные распознавать. Не смейтесь, это верный клад. Я и сейчас, как в детстве, рад похлёбке из шершавых мидий. Уж мы-mo помним: мор и глад — попутчики лихих событий.

Над вашим пугалом смеюсь, блюстители гнилых устоев. За отщепенцев, за изгоев инакомыслящих молюсь.

Я не гонимый, я — гонец. Ромашки белый бубенец над полем, что уже скосили.

О, Боже, помоги России Тебя услышать, наконец!

К любым готовлюсь временам. Осваиваю по складам смиренное преодоленье. А где Голгофа, там — спасенье.


Но где бы я ни жил — в этом доме, в этой местности, в этой стране, на этой планете, в этой галактике, — моё пребывание здесь временно. Не стоит за него цепляться и связывать с ним своё неизменное пребывание в Боге. Богоприсутствие шире местопребывания. Я не должен страдать от сознания временности этого места, а должен сосредоточиться на исполнении своего дела, Божьего обо мне замысла. Память о Боге, исполнение Его заповеди (стараться исполнить) останутся со мной всюду: в этой стране или за её пределами. И не нужно тиранить себя воображаемыми замками... Будут — хорошо, не будут — тоже хорошо, появится что-то другое. Главное своё дело благословенное и дарованное Господом, не оставлять. Вот о чём первоочерёдная забота.


Передача по «Свободе» о Рауле Валленберге, шведском дипломате, христианине, который во время войны в 1944 году спас 120 000 евреев из венгерского гетто. Он заведовал эвакуацией беженцев в Будапеште. Молодой человек тридцати четырёх лет обладал счастливым даром общения с людьми. Один из спасённых им рассказывает: «Сорок женщин, среди которых была и моя мать, фашисты выстроили возле канавы перед расстрелом. Вдруг подъезжает машина, и из неё выходит Валленберг (это имя у всех было на устах, как имя спасителя). Ему удаётся убедить палачей в целесообразности повременить с расстрелом — не хватает людей на срочных работах, — и женщины возвратились в свой барак.

17 января 1945 года советские войска заняли Будапешт, и Валленберга арестовали, возможно, по недоразумению, приняв за американского шпиона. А скорее всего потому, что его действия были неугодны советскому командованию...

С тех пор он исчез. В 57 году Громыко официально ответил на запрос шведов: «Скончался в Лубянской тюрьме от инфаркта миокарда». Но на протяжении всех лет просачиваются сквозь железный занавес разные свидетельства о том, что Валленберг жив. Кто-то его видел, кто-то слышал о нём. Известный гебешник, якобы, хвалился в пьяной компании: «У меня один швед сидит 34 года».

Шведское правительство постоянно запрашивает Кремль о Валленберге. Косыгин тоже отмахнулся: «Помер, чего искать...». Но тысячи людей, спасённых им, верят, что всё-таки жив...

Его именем названа улица в Тель-Авиве, дерево в священной роще...


13 июля.

Отец Арсений, увы, тоже поражён язвой антисемитизма. Распинается о «Протоколах сионских мудрецов», о многих странностях, как он говорит, связанных с активностью этой нации.

То и дело ударяя себя пухленьким кулачком в грудь, он заявляет, что не антисемит. Каждый, мол, христианин семит. Так учат католики. Но в его безудержном словоизвержении заложен враждебный запал. Сомневается, что еврей может быть подлинным христианином: «Не встречал ни одного настоящего среди евреев». Я сначала слушал терпеливо, но такое стерпеть не мог. А отец Александр Мень! Разве по национальным признакам узнаётся христианин? Забыл, что ли: «обрезание ничто и необрезание ничто»(1 Кор.7:19)?!

Боюсь, что еврейский вопрос для него проистекает из зависти к отцу Александру. Он как-то обмолвился: « Мы здесь пашем, а о. А. там пожинает плоды». То есть здесь, на отшибе, а он там, в столице, на виду


В Валдае есть ихтиологическая станция. Сотрудники её, «ихтиозавры», в основном молодые люди, сблизились с отцом Арсением, стали его прихожанами. «Протоколы сионских мудрецов» — их подарочек, занесённый из Москвы. Стыдно слышать такое от священника, вроде бы образованного... «Нация, завладевшая миром. Весь капитал мира в её руках». «Масонский орден — щупальца сионизма. Ни один американский президент не допускается к власти, если он не масон». И прочая подобная чепуха, которую коммунисты вгоняют в уши на партсобраниях. Такую лекцию прочитал недавно в издательстве «Современник» просветитель, присланный из райкома. Текст «Протоколов» перепечатывался на машинках, ксерокопировался. Мой знакомый, работавший в издательстве, был ошеломлён «всемирным заговором» и раздумал креститься, потому что Христос тоже был еврей... Партячейки многих московских учреждений были охвачены тогда открытием этого «документа». Фашистская зараза поползла из недр Гебухи по партийным сточным канавам и поразила предрасположенную к эпидемиям часть населения. «Антисемитизм сейчас так распространён, так распространён, — распаляется священник, — что вот-вот начнётся трагедия». «Она уже началась, — свирепею я, — в вашем лице».

Днём мы плавали на его вёсельной лодке, которую он купил для спортивных упражнений. Качает мышцы, сбрасывает лишний вес. Поплыли на остров. Ему давно хочется меня побороть, в прошлом году не удалось. Схватились. В нём не менее центнера веса. Дважды я его приложил. И, выдерживая измором, – жирный, нетренированное дыхание — изловчился приложить и в третий раз. Больше он бороться не стал. «Всё, говорит, силы надо беречь на обратный путь». А на обратном пути сломалось весло, поднялся ветер и крутая волна, припустил дождь. Трудно было отплыть от берега, сносило к осоке, и он предложил: «Попросим взять нас на буксир. Одним при такой волне не справиться». Но — справились. Я весь путь грёб двумя вёслами, он остатком весла рулил. И, сходя на берег, изрёк с чувством победителя: «Главное — не терять самообладания».

В его характере есть проявления той детскости, которая и непосредственна, и опасна: ребёнок, играя в песочнице, обозлясь на соседа, запросто может сыпануть ему в глаза песком.


17 июля.

Уже неделю не привозят в магазин хлеб. Якобы рабочие оставили пекарню, недовольные низкой зарплатой. Так мне объяснил местный коммунист Балдин. На самом деле нет хлеба в стране, а не только в Новой деревне.


1978 год.



12 июня. Москва.

Приёмная родильного дома, куда Таню рекомендовала знакомая врач. Наш, районный, заражён стафилококком. В окошечке женщина, принимающая рожениц.

— Никаких вещей брать нельзя.

— И ночную рубашку?

— Ничего.

— А лимон?

— Лимон можно и яблок штучки две.

— Вам звонила Лариса Васильевна? — Звонила. Цепочку снимите. — Это крестик.

— Нельзя. Ни часы, ни серьги, ни кольца. — Но это же крестик нательный. —Запрещено

— Ну, я сниму и возьму с собой, — говорит Таня.

— А я вам не позволю. Верить можете, это мы разрешаем. А крест нельзя. У нас жена священника рожала, и у той крест отобрали.

— Хорошо, саму не выгнали, — не сдержался я.

— Не выгнали, — парирует женщина с достоинством. И добавляет примирительно: — Верить в Бога можете...


С Богом, с Богом, Танюша.


13 августа.

Настеньке два месяца. Положили мы её в корзинку, на багажник водрузили коляску и прочий скарб и отправились на легковой машине нашего друга в своё валдайское поместье.

У въезда на кольцевую дорогу, где невозможно остановиться, небольшая поляна. На поляне к колышку привязана коза. Хозяева, наверное, привязывают на день, сами с утра на работе. Мальчишки окружили козу, как движущуюся мишень. Коза мечется под градом камней, верёвка укорачивается, накручивается на кол

Спит доченька в корзинке. Ещё ей рано видеть подобные детские забавы.


Сегодня ходили за малиной. Вблизи от дороги всё потоптано и выбрано. Забрались подальше, в чащу. Коляску плотно обернули марлей, поставили на бугорочке. Настенька молчит, а над коляской стоит шмелиный гуд и тучи комаров. Нас они жрут беспощадно, больше отмахиваешься и колотишь себя, чем берёшь ягоду. Настенька молчит, значит, до неё кровососы не добираются. Почивает, усыплённая лесным духом, ограждённая марлей и нашей молитвой.


Внезапная телеграмма оборвала нашу сельскую идиллию. В Москву приехал польский священник, которому нужен был провожатый на каждый день. Выбор пал на меня, хотя с отцом Александром этот выбор не согласовали. Он, зная, что мы только-только уехали в деревню, возвращать бы меня из деревни не стал. Но руководитель нашей молитвенной группы был человеком менее догадливым, и двинулись мы в обратный путь. На перекладных, разумеется. Это с коляской и трёхмесячным младенцем. До Валдая на автобусе, из Валдая до Бологого тоже, но в битком набитом пассажирами, которые рассчитывали на московский поезд, а поезд в тот день почему-то в Москву не пошёл. Из Бологого отходил только утром... А подъезжая к Москве, вдруг остановился: авария на путях, и пассажиров с вещами высыпал прямо на шпалы.


10 сентября.

И снова я в деревне, но уже один... Устрашили нас дорожные перипетии, а нанимать легковую, 440 километров, не по карману.

За столом не сидится. То ходил за клюквой, то помогал копать картошку одним соседям, потом другим. Да ещё мухи одолевают, да ещё крыса. А может, и во множественном числе. Наглые, отворяю дверь — шкрябают, не боятся; зажигаю свет — плюхаются жуткой тенью, чёрной молнией по жердине, по бревну, в щель. Бросил скомканную газету к печке. Минуту спустя, слышу шорох. У меня волосы дыбом. Каналья уже под боком. Смотрю на газету — шум из неё. Смотрю и вижу, как газета, скомканная, с шорохом расправляется. Футы, напугала. Каждый день смахиваю их следы со стола, что стоит в сенях. Грызут картошку. Выбирают самую крупную. Деранёт два-три раза — и за другую.

Поставил капкан. Забылся за книгой, вдруг щёлкнуло. Я вздрогнул: что бы это?.. А, капкан. Но тихо. А она должна вопить, елозить, пищать. Или башку прищемило, и она сразу кончилась.

Говорят об интеллекте крыс. Капкан не тронут. Что же тогда щёлкнуло? Или это шлепок её падения с потолка? Я знаю, что они громко шмякаются. Но на кормушке, куда я положил промасленный кусочек хлеба и к которой стоит только перышком прикоснуться, как отпустит держалку и клещи сомкнутся, — на тарелочке кусочка не было. Она его, наверное, сдунула. Крысиный интеллект направлен в ту же сторону, что и у большинства людей: в сторону кормушки.


12 сентября.

Русь, зачерпнувшая в себя татарской крови, усвоила многие черты кочевников. Завоевательная политика московских князей, распространение вширь, да и всех царей после Ивана, есть, по сути, то беспокойство, которое мы впитали в себя в монгольский период. Сегодняшние наши великодержавные коммунистические замашки с расчётом на гегемонию в мире — тоже наследие той роковой прививки. Кочевой азиатский дух, стелющийся, как огонь, по земле.


14 сентября

Весь день за столом. Вечером тревожный закат с холодным туманом. Ушёл далеко к лесу, возвращался затемно. Сверху, с холма, взгляд на деревню, на мой дом со светящимся окошком, как взгляд из космоса.

Крысы опять ловко стянули хлеб из капкана, не тронув защёлки. Я принялся разжигать печку, вдруг громко клацнуло и запищало, запищало, запищало... Ага, значит, вернулась за крошками, за капелькой маслица и — влетела. Нет, погоди, разожгу печку, тогда тобой займусь. А она всё пищит, всё тише пищит... Наверное, Пушкин не стал бы заниматься такой охотой, а Генри Торо стал бы, подумал я, и решительно, превозмогая отвращение, шагнул в сени. Взял две приготовленные на этот случай лопаты, пододвинул зверя на одну и с крыльца бросил в крапиву до завтра.

Когда она пищала, жалостливое чувство колыхнулось во мне.


15 сентября

Нет, об этой красоте прозой не скажешь. Писалось, пелось, как в лучшие мгновения жизни. Страшно, вдруг что-нибудь помешает... Сам прервал этот полёт, поставил точку, исправив летошние стихи. Взял ящик с инструментом, пошёл к Евгении Матвеевне починить калитку. Господи, спасибо за всё. Холодный, как молодой ледок, воздух. «С завтрашнего дня разведрится», — говорит Е.М. И правда, ясно, луна сияет, затопила всё кругом упоительным звенящим светом. На урезе горы, облитые лунной фарой, два зайчика. Шевелят ушками, слушают в мою сторону: что за зверь топает? Тикать или не тикать? Ещё два моих шага, и припустились, только я их и видел.


Как, наверное, с Мамаем битва прадедам была, так мне — молитва. Мысли мельтешат, как мошкара. И слова беспомощны... С утра в лес пойду пылающий... Осина мне протянет руку из костра, лопоча бессвязно и бессильно. О, как скорбно лебеди кричат на холмах отеческого брега, там, где оком выпуклым бочаг смотрит в душу — в омут человека. Холодно и тихо на земле на родимой... Углями в золе шевелятся города и веси. На рассвете позднем, на заре, Господи, уста мои отверзи...


В полночь вышел в сени, зажёг свет — метнулась в потолок летучая мышь. Не дом, а терем со всяким зверем. Перебираются на зиму в лубяные хоромы.


17 сентября.

Утром без стука входит Витя, пастух.

— Нет ли водки за деньги? — достаёт из штанов муслёные трёшки.

— Нет, я не пью.

Вчера он выкушал литр, сегодня болеет, но коров надо пасти.

— Попей чайку крепкого, — предлагаю ему.

— Во, давай. А за бутылкой Пузырина сгоняю, он сегодня у нас дежурный.

Позавчера была у них зарплата, третий день никак не отойдёт. Пастухи получают в месяц 220 рублей. Зимой работают в лесничестве. Деньги хорошие, да ведь задаром не платят.

— Хошь, ноги покажу? — говорит Виктор, будто уловив мои мысли. — Вены у меня во, раздулись от резины да от ходьбы. А кирзовые надену — мокро Лето нынче — одна вода.

Выпил чашку, разомлел...

— На еду мы не обижаемся. Еда у нас сейчас хорошая. Я, например, поросёнка держу, овец, корову — обязательно. Сам подою, сам корма дам. Баба на дворе Летом и ей помогу, пал пятого встану а палшестого уже выгоняют... О, отошло немного сердце, думал, помру. Спасибо, чаем накормил. Я вообще-то не пью. Ну, с получки или в субботу, это у нас всегда. Она маленькую возьмёт. И сама стопочку выпьет, после бани-то.

О жене, не упоминая имени, всегда в третьем лице — безлично: «она».


Собрал из старых штакетин Евгении Матвеевне новую калитку, поправил забор, заменил несколько столбов. За что был награждён ведром яблок. Господи, спасибо за всё.


18 сентября

Целую неделю не было в магазине хлеба, и я с утра — говорят, привезли и чтобы досталось — отправился в Новотроицкое. Бабы уже давно здесь. Держатся строго очереди, как в послевоенные годы за мукой. Показалась на горизонте завмагом Зина. Не продавец, хотя она торгует одна, а завмагом. Так почётнее. Она в деревне человек № 1, бабы перед ней заискивают. Со мной однажды разоткровенничалась: «Я троих выкормила. Сыты-рассыты были в войну, я в магазине работала. На такую грешную работу устроилась».

— Кто в субботу брал хлеб, давать не буду, — мрачно предупреждает Зина.

Хлеб был привезён в субботу к концу дня, и новотроицкие успели набрать кто по 10, а кто и по 20 буханок. Берут охотнее чёрный, он дешевле, берут помногу — для скотины, хлебом кормить дешевле, чем сеном.

— Ты по буханке давай, по буханке, — волнуются женщины.

— Да мне соседке отдать, в долг набрано, — оправдывается берущая.

— Как же так, кому двадцать, а кому одну?!

— Ничего, картошки много, с голоду не подохнешь, жри её больше, как в войну.

— А то. И с кожурой жамкали. — Счас с голоду не помрёшь.

— За три километра прийти за хлебом и вернуться ни с чем, — сетует, судя по голосу, дачница.

Маша Белонина рассказывает:

— Вчера картошку убирали, смеху было. Мои мужики-то передрались. Весь день друг друга гвоздили. Потом Васька уж свалился. А мой к нему подходит, каменюгу взял: хошь, грит, убью! Стукает его по голове, как по бочке, аж гудит. Убил бы, грит, да сидеть за тебя неохота. Потом сгрёб его да в лужу. Васька из лужи вылетел. А он его опять туда, да под кряж поволок. Ну, кино, весь день... Со смеху помрёшь!

Та же дачница не выдержала:

– Вот люди! Что же здесь смешного, убивают друг друга... Шестьдесят лет советской власти!

Тут уж я улыбнулся. За советскую власть ей стыдно.


19 сентября.

Ох, Господи, тошнёхонько! Нахлынули грустные мысли. Сбежал от них в лес. Набрёл на поляну брусники, долго-долго собирал по ягодке под сиротливый шум осины. Ягодки мелкие, как мышиные глазки. Что-нибудь, да соберу для мамы. Для неё это лекарственная ягода.

Чёрно-синее чужое небо. «Что есть человек, что Ты помнишь его?» (Псалом.8.5).




Сосновый бор одарил меня огромным, чистым и крепким боровиком. Одного на большую сковороду хватит. Помоги, Господи, не падать духом, не падать в яму...

Собирая бруснику под осиной, слышал её земной бессвязный лепет и шум, а Твоего голоса, Господи, не слышал.

Андрей Рублёв. Не было на Руси таких, как он, великих художников святых.

Из дома давно нет писем. День делится на две половины: до почтальонши и после. Поглядываю в окошко — идёт или нет? Если зачитаюсь, выйду, крикну соседям: «Почта была»?

Распахивали близкое пшеничное поле. Тракторы трудились на расстоянии 300 метров и так сотрясали землю, что мои часики на стене вздрагивали и пол подо мною тоже.


21 сентября

Рождество Богородицы. Зашёл Сергей Матвеевич: «Нет ли гвоздиков, десятки, штук пятьдесят?» По случаю праздника налил ему стакан и себе стопочку. Он, благодарно: «Грибков малированных ужо принесу». Взял у меня миску и, прячась от жены, стороной, обойдя окна, шмыгнул в баню и таким же путём, хоронясь, вернулся обратно к полному стакану.

Осиновые листья на мягком изумрудном мху — кровяные накрапы. Лампы мухоморов, рыжие могучие папоротники. Они растут целыми колониями: желтовато-бурые, свалявшиеся, как верблюжья шерсть. Неторопливо поскакал от меня заяц, вверх по бугру топ-топ, безбоязненно, большой какой, с волка!

Вдруг юркнула под ногой мышка и застыла, оцепенев. Глаз-брусничинка — смотрит, наверное, на меня: на что-то тёмное и громадное, присевшее на корточки. Дома мышь вызывает омерзение, в лесу — любопытство. Наверное, мышки-полёвки, живущие самостоятельной трудовой жизнью, должны отличаться от тех нахлебников, что живут рядом с человеком на полном его иждивении.


23 сентября.

Всё нет писем из дома. Полночь. На дворе темень и тишь. Вдруг – стук о землю. Господи, что это?.. Ещё стук...

Яблоки падают. У соседей, метров за сто... А как слышно!


25 сентября

Утром иду опустить письмо в «банку», а мне навстречу почтальонша. Вручает заказную бандероль: распишитесь. Я терпеливо донёс бандероль до дому, вскрыл и чуть не прослезился от радости. Подарок от Танюши: Овидий, «Скорбные элегии и Письма с Понта». Очень кстати, очень уместен Овидий в этом С (скифском) ССР. А чтобы скорбь моя была не очень горькой, в приложении к Овидию шоколадка.

Танюшина посылка где-нибудь в пути встретилась с моей, куда более прозаичной. Она мне Элегии с Понта, а я им вчера клюкву с Валдая.


26 сентября

Завтра праздник Воздвиженья креста Господня. И мой день рождения. Счастливое совпадение и, разумеется, не случайное. Нет ничего случайного на свете, и тайный так присутствует во всём. Строчка давнего стихотворения[1] .

Весь день читал прозу Пушкина. От читанной сто раз невозможно оторваться. Разве что на религиозную передачу, из которой узнал, что в 325 году мать Константина Великого Елена, побывав в Палестине, решила найти крест, на котором был распят Спаситель. Какой-то крестьянин в Иерусалиме показал, где, по преданию, должен быть зарыт крест. На этом месте стоял языческий храм. Царица приказала разобрать храм, и под ним на небольшой глубине были обнаружены три креста. У иудеев был обычай класть орудия казни в могилу вместе с казнёнными. Но который из трёх крест Спасителя? Мимо шла похоронная процессия. И когда к покойнику приложили один из крестов, мёртвый ожил. Толпа обступила крест, каждый желал прикоснуться к его живительной силе. Тогда епископ Иерусалима встал на возвышении и поднял — воздвигнул — крест над толпой.

Не хочется уходить из леса, хотя вот-вот стемнеет. Пьянящие запахи и краски. Далеко, километра за два, слышно, как брешет пёс в деревне. Эхо ухает в лесу, как в комнате. В эту пору лес — идеальный звукоотражатель. Чем это объяснить: разреженностью воздуха? Жёсткостью пожухлой листвы?


Лес, как мощный костёр, по-осеннему гулок и ясен. Два глубоких глотка из него — и заходится дух. Чуть колеблемый лист ослепительно падает наземь. Где-то стадо пасёт, матерясь деловито, пастух.





Так и хочется верить, что сил вдохновенных — избыток... Впереди сентябрей, потянувшихся в стаю, не счесть... Книга неба раскрыта над нами, не свившийся свиток, — значит, время вчитаться ещё и одуматься есть.

Ах, какой же простор на стеснённую землю пролился! И предстала она, хоть на миг, золотой-золотой. Счастлив я в этот день? Счастлив тот, кто ещё не родился. Слава Богу за всё, как сказал осуждённый святой.

Вот и вышел закат и калиновый куст окровавил. Свежим ветром махнул и изранил его в решето. Краснопёрый закат и меня в стороне не оставил — свил в прозрачных ветвях и во мне напоследок гнездо.


27 сентября

Царство Божие подобно зёрнышку смоквы, из которого, из маковки, вырастает раскидистое дерево. Под сенью дерева отдыхают небесные птицы. Но что для Господа один день, для человека — тысячелетие. Между зёрнышком и раскидистым деревом пролегают геологические эпохи. Я чувствую по себе, как ничтожно малы сдвиги роста, духовного развития — их практически нет. Хотя Царство Божие утверждается неприметно. Но человеческое нетерпение пытается их отметить, и от тщетных попыток впадаешь в уныние, в озлобление... Рост мой — процесс геологической медленности. Я ещё где-то бултыхаюсь в Юре, во влажном климате беспозвоночных.

Господи, помоги мне не суетиться, не фиксировать свои скоростные потуги неверным спидометром. Выбросить бы его в форточку как поступил мой брат с термометром, когда у него появилась потребность мерить температуру каждый день. Он заболевал туберкулёзом, но после того, как освободился от термометра, стал чувствовать себя хорошо и о температуре забыл.

Вот и закончился мой день рождения — в одиночестве и тишине.

А начался он с литургии, с причастия. О.Арсений в отпуске, заменяет его о. Милентий Во время исповеди на ухо прошпарил мне пулемётной очередью все грехи, какие только бывают, вплоть до убийства кошек и собак, в чём я должен каяться.

Далее в городе — магазины (на полках один минтай, сулящий мне минтайный исход), рынок (километровая очередь за сливочным маслом, рассыпчатым, как халва), переговорный пункт. Еле прозвонился в Москву. Далее санэпидстанция, куда я зашёл за крысиным ядом, о котором просил по телефону на прошлой неделе.

-Мы вам всё приготовили, — встретили меня любезные женщины, — ау вас бумажки нет или целлофанового пакетика?

— Разве яд не в упаковке?

— Какой там! По плечо руку в мешок суёшь, — ответила женщина, и я с ужасом посмотрел на её руку.


На моём столе огненные калиновые ветки с того куста, окровавленного закатом...


30 сентября

Снег, снег, снег. С утра было пасмурно, потом стал сеять мелко-мелко и вдруг повалил со свистом и уханьем. С ночи ещё задул ветер, я знал, что принесёт непогоду. Намело уже высоко. Овцы вернулись утром голодные. Напали на стог сена, давай его теребить, благо, жердина поломана в изгороди и пастух далеко.

На крыльце птичьи следы, сорочьи, наверное. Сороки облюбовали мои хоромы. Толкутся на крыше, того гляди разметут её своими железными хвостами.

В поле, как в штормовом море: чёрное небо, чёрный лес. Глаза поднять невозможно — выстегает снегом и дождём. Но мне не грозит под монашеским капюшоном. Каково же вернуться после такой свистопляски в тёплую избу!


1 октября

С утра опять снег, а в полдень брызнуло солнце и в прорывах туч показалось полуденное палестинское зелёное небо. Сине-зелёное.

Тающий снег пахнет — будущим, надеждами, вёснами, влюблённостью и ещё чем-то юношески-чистым.

Комитет по Нобелевским премиям сообщил, что кандидатами на Премию мира представлены советские диссиденты, группа содействия по контролю за выполнением хельсинского договора: Орлов, Гинзбург, Щаранский и другие.

Наконец привезли хлеб. Не было неделю. Народ хлынул, как на Ходынку. Бегут. «Мань, я за тобой»! «Николай, займи, я щас, корове только дам»! Хлеб дорогой — 31 копейка, против 20 в прошлом году.

Ещё беда: зуб начинает ныть. Только не это. Работать не даст, с ним не справлюсь.


2 октября.

Ещё одну каверзу сатана подсунул. Собаку. Лает и лает на соседнем дворе. Раньше я её как будто не замечал. Теперь же — с ума схожу. Или я с ума схожу оттого, что душно, очень душно в моей избушке. Может быть, рано закрыл заслонку в печке и напустил угару. Думая, что духота от пыли, накопившейся за три дня немытых полов, я, уже к ночи, нагрел воды и вымыл пол. Нет, воздух не стал легче. А я начал с утра давние, давно лелеемые стихи. Замысел стучался давно. Набросал до обеда подмалёвок, до печки, до духоты. Пытался на улице сочинять, да нога болит, не походишь, а стоять — холодно. При чистом-то воздухе и тишине, а может быть, и одного чистого воздуха достаточно — написал бы их наверняка. А то у меня выходит по 2-3 дня на стихотворение. Помню, в ту памятную весну, в Латвии, в комнате, что я снимал, было два окна, две форточки. И больше никогда за эти годы, в домах, где я жил во время сочинительства, нигде не было свежего воздуха, не было форточек. Везде у нас в России на зиму ставят вторые рамы. Без форточек.

Ангел мой хранитель, голубчик. Тяжко. Заткни пасть псу, утишь боль в ноге, в зубе, в животе, в голове, наконец! Разгони мышей, мух, уж не прошу тебя о чистом воздухе... Помоги одолеть эти помехи... Ну, вот, сейчас 21.15. Она всё реже подаёт голос... устала... Или ангел мой её утихомирил…


3 октября

С утра писал. И так долго откладывал обед и топку, что выстудил избу и стал виден пар от дыхания. А после обеда — в лес, в лес. Под горой, рядом с конюшней, растут четыре высокие осины. Жёлто-медовые листья их долго не опадали. После последних заморозков они ещё более позолотели и тихо-тихо позванивали на ветру. Но вот вдарил мороз покрепче и разом смахнул всю шевелюру, срезал до последнего листочка. И осыпал под ними золотой ковёр, пахнущий завораживающе и пьяняще.


Облаком вымытый пруд замер — пронзительно синий. Тихо с соседней осины красные листья текут.

С огненной головы молодость облетает. Алая лава листвы в зимнее устье впадает.

Льётся из царственных рук лиственницы позолота. Воздух румян и упруг, скованно лёг на болото.

Бабьего лета платки треплются по косогорам. Осень из-под руки смотрит непомнящим взором.


6 октября

О. Арсений всё ещё не вернулся из поездки. Старушка, которая прибирает в храме, пояснила: «Их шесть человек послали с нашей епархии. Мы думаем, небось, в Афон-город». Старушка разговорчивая, мы стоим с ней в очереди за маслом. Про отца Арсения рассказывает.

— Кажный день купаться бегает. Смотрю, летит! Быстрый такой! Я ему говорю: «Отец Арсений, вы, наверное, автобус можете перегнать». А он отвечает: «Не знаю, не пробовал». Скорый такой, ну прямо самолёт.

Снова санэпидстанция. Бригада женщин морильщиков всякой нечисти. Сидят за своими рабочими столами, и все как одна смачно хрупают, и чавкают, и жамкают яблоки.

— Не действует ваш яд, — говорю им.

Они, как на давно известный факт, понимающе молчат, а одна советует: «Вы возьмите лампочку электрическую, мелко-мелко её растолките и в яд насыпьте». Я смеюсь: «Так это можно и без яда стекла натолочь, без вашей эпидстанции». «Ну, нет, в яду лампочка лучше разъест им кишечник». А другая обречённо подхватывает: «Отопьюца! Вон сейчас воды сколько...»

Женщина на рынке: «А он меня матюгами, да матюгами. А мне что, матюги в плечах не болят». То есть моральная сфера руганью не затрагивается. Её и нет, моральной сферы. Тоже и другая пословица, давным-давно выуженная мной из Елецкой деревни: «Брань на вороту не виснет». То, что физически — рукой, плечом, шеей не ощущает человек, того не существует, того как бы нет. Уродство человеческих отношений не замечается, если оно, уродство, не травмирует физически: не сворачивает набок нос, не вышибает зубы. Впрочем, привыкают и к этому. О вырванном глазе я слышал в Якутии, среди бичей: «Хорошо вчера погуляли, весело было. Кольке глаз выбили». Да зачем в Якутию тянуться, когда и в нашей деревне точно так веселятся...

Ещё картинка. Сидит на лавке старуха. Обвязанная двумя платками, один из-под другого виден. Много на ней всего накручено-надёвано. А поверх всего напялена могучая телогрейка, с одного боку измазанная глиной. Ноги, вставленные прямо и плотно в кирзовые сапоги. Личико старухи алым пятнышком выглядывает из пёстрых платков. Алой тряпочкой ротик, малиновые щёчки.

Она села, сняла с себя перемётные сумки, подняла высоко плечо и левой рукой полезла в карман, измаранный засохшей глиной. За чем же она полезла?.. За пирожным! В этот момент на лавку рухнул вдребезину пьяный мужик. И стал почему-то бабку ругать теми самыми матюгами, которые в плечах не болят и на вороту не виснут. Старуха ему: «Я не слышу». И сама поспешно обеими глиняными ручищами эклер между щёчек тырк да тырк. Облизала пальцы, все пять, и теперь уже полезла правой рукой в другой карман. Ну, думаю, сейчас второе пирожное вытянет, а то чего и позаковыристей, ананас, например. Ничего подобного. В руке её забелел, а точнее, зачернел носовой платок. Какой-никакой, и у других бывает не чище, однако старуха в хозяйстве своём глиняном держит и носовой платок. Но неисповедим русский характер. Платок ей нужен для другой цели. Отрывает от платка полоску и перевязывает целлофановый мешочек с помидорами. Перевязывает очень ловко, сминая одной рукой в свиное ухо устье мешка, а другой мгновенно обматывая тесёмкой. Отработанный приём — на скольких тысячах колхозных мешков за свою жизнь?.. Теперь в руках её оказался шитый бисером кошелёк. Опростала его в горсть себе и говорит справа сидящему школьнику: «Отсчитай, сынок, 30 копеек». Сынок ей отсчитал. Остальные спустила в кошелёк, сграбастала свою перемётную кладь и пошла к ларьку с мороженым.

Подошёл автобус. Грянули одновременно Ледовое побоище и Куликовская битва. Женщина в оттопыренном пальто придерживает под платьем что-то живое, остроугольное, молчащее. Ей удалось вырваться из поля боя одной из первых и захватить сидячее место. Автобус тронулся, и из-под вздыбленного платья рванулся режущий поросячий визг.


7 октября.

Банный день. Сергей Матвеевич стоит под моими окнами, зазывает: «Пойдём, Алексан Иваныч, похвощемся»!

У его зятя, который жену-учительницу гоняет, была большая семья. Мать-героиня наплодила десятерых. Родители пили без просыпу, и все дети выросли алкоголиками.

Мать после пятого вызвали в район, наградили орденом и денежной премией. Плоди, мать-героиня, матери России алкоголиков, чтобы они её скорее пропили и спустили в канаву.


8 октября.

Бруснику в лесу подморозило. На каждой ягодке стеклянная, застывшая уголочком книзу капелька. Вчерашний снег порушил папоротник. Совсем недавно он стоял рыжими зарослями, а теперь он изломан и повален, как войско русичей на картине Аполлинария Васнецова.

Лужи в острых и длинных перьях льда. А вчера вечером, когда я шёл полем, летела надо мной длинная зыбкая стая гусей. Грустно, слабо покрикивали. Я перекрестил их, вспомнив ту несчастную стаю из рассказа Джона Борна. Да не разбросает буран этих птиц в долгом пути.

А ночью ясное небо — великое, — по которому вышел на край деревни к почтовому ящику. Сапоги стучат по мёрзлой ископыченной земле, как по каменьям.


Кого в лесу ночном бояться, в чистом поле?.. Всё кувырком, вверх дном — отвыкли жить на воле.

Когда вокруг простор, в душе просторней тоже. Но суеверный вздор силён — мороз по коже.

Походишь по лесам, подышишь вольной кроной, почувствуешь, что сам в себе закрепощённый.

Пугает темнота в неведомом, в нелепом... Чего бояться-то под благосклонным небом,

когда со всех сторон тебе, сияя, рады и Лев, и Орион, и Овен, и Плеяды.


9 октября.

День рождения Цветаевой. Да облегчит Господь её участь на том свете, на этом она безмерно страдала и страданием своим многих спасла через свои стихи.


Для рыцарей и певчих птиц в кустах запрятанная ловко, растянутая вдоль границ, долгим-долгошенька верёвка.

Та петелька на полземли накинутая, шелохнулась под окнами любой семьи. На ней — в Елабуге стянулась.


Утром сильно подморозило, яснота и синь. Но вот солнышко стало подниматься и слизывать иней, который ещё держится в тени телеграфных столбов, домов и заборов. В густом лесу инея нет, здесь теплее. А в редком бору есть. В сквозном, пронизанном солнцем, которое перебирает серебряные струны-паутины, протянутые от ствола к стволу.

В замёрзших лужах каждый день новый рисунок. Вчера были орлиные перья, сегодня отполированные малахитовые кольца. Все опушки в инее. Мох хрустит под ногами и оставляет след, чёткий, как в незастывшем асфальте. На ладони оттаивают мёрзлые кровинки брусничин.


Приснилась Настенька. Осваиваем с ней азбуку сравнительного мышления. «Настенька, на что похож этот кубик»? — «На крылечко», — метко отвечает Настя и спрашивает сама: «А ремешок на полу»? — «На тропинку в поле» — говорю я. — «А яблоко, на что похоже яблоко»? Настенька задумалась… Сколько ещё пройдёт времени, когда она сможет сравнить яблоко с планетой…


11 октября.

Угли в печке, когда их шуруешь кочергой, позвякивают, как ёлочные игрушки.

Представляю Пушкина в своём родном заточении, в тёплом недушном кабинете с камином, с регулярной почтой. Надо полагать, чистую рубашку надевал каждый день, и крыс не морил, и в подпол не лазил в поисках дохлой твари. А если бы неподалёку от его дома брехала собака и мешала ему?..

Гнусная действительность рождает соответствующие афоризмы: «Птицу видно по полёту, крысу видно по помёту». Яд наконец подействовал, и вечером под крыльцом, возле лужи, я нашёл первую жертву. Наверное, выползла отпиться. Омерзение меня не покидает. Однако американец Генри Торо не содрогнулся бы.

В канаве, у обочины дороги, лежит корова. Было совсем темно, и её чёрно-белый силуэт возник внезапно, когда я с ней поравнялся. Она залегла в канаву от сильного ветра. Пьяные пастухи забыли её где-нибудь в кустах. Я хотел её поднять, потянул за рога, помахал перед мордой веткой, лежит, как каменная, и только слабо-слабо и жалобно помыкивает. Или она понимает, что я не пастух, и не боится меня, и просит по-своему, по-коровьи: отойди от меня... Или объелась чего-нибудь: раздутый живот. А может, настала пора рожать? Эта корова колхозная. Никто её, сиротиночки, не хватится. Пустует стойло. Доярка подумает: «Мне меньше работы. Да и где ж её, паскуду, ночью сыщешь!» А она лежит в канаве и жалобно мычит.


Душа в момент смерти вылетает из тела, как птица из гнезда.


1979 год.




12 апреля.

Зима прошла без происшествий, если не считать волчьих набегов. Сожрали за зиму пятерых собак. Одну возле клуба, когда там гремела музыка и танцы. Замечали и около моего дома много волчьих следов.


14 апреля

9 апреля Матрёна-наставница. Чибис прилетел, на хвосте воду принёс. И правда, приветствуют меня на дороге. А один подошёл под окна. Султан колышется на ветру, перламутровое перо. Красивый и важный, как голливудская кинозвезда.

А сегодня Мария-зажги снега. Проглянули проталины, по-здешнему пеженки. Пегая курица, пегая корова. И снежные поля, прожжённые проталинами, тоже пегие.

Зимние волчьи налёты свежи в памяти. «В лес идёте, берите топорик, всё отмахнётесь», — советует Евгения Матвеевна.

В Бойнёве было. Идёт мужик по деревне. Привязалась к нему собака. Он её шугает, а она не отстаёт да норовит цапнуть. Мужик изловчился, огрел её палкой. Она скакнула в сторону и угодила прямо в колодец, что оказался рядом. Мужик побежал за верёвкой, колодец-то питьевой Подошли соседи, стали вытаскивать из колодца собаку, вытащили и обомлели — оказалось, здоровущая волчица.

Что волки! Меня мухи одолели. Вылезают из всех щелей в натопленную избу. То ли умереть от холода — не топить, то ли от омерзения.


Он мух газетой побивал, побивал.

Чугунной «Правдой» наповал, наповал.

Гигиенически неистов,

Считал, что лупит коммунистов.


Сидит на поле заяц. Увидел меня, встал на задние лапы, постриг ушами и прыснул во все лопатки.


23 апреля

Сергей Матвеевич зимой не успел вывезти из леса сено, накошенное в прошлом году. Хватило ближнего. Но вывезти надо, на подстилку скотине, а то и продать. Не гнить же сену в лесу. Собрался сегодня. Я вызвался помочь. Поехали на тракторе, втиснулись в кабинку. За трактором на тросе тащится большой стальной лист — противень, пена. Почему, спрашиваю, пена? А потому что он снег пенит. В лесу ещё много снега. На пене и приволокли огромную скирду очень немного рассорив по дороге.

Сегодня чудесный день — мягкий, пасмурный. Снег не тает, а как бы улетучивается, растворяется в воздухе, который его облегает тёплою шапкой. Сугроб под крыльцом совсем истоньшился, стал похож на грязный половичок.

Лёшка с банкой и топором направился к берёзе. Я предложил ему стамеску вместо топора, чтобы рана у дерева была небольшая. Сок струится быстро. Я тоже поставил под свою берёзоньку, что растёт на бугре. Ранки потом замажем землёй.


Проснулся в 5.10. Разбудили строчки, готовые, из образа... Пытался заснуть снова, но — тщетно. Сила образа размыкает веки, и я, сжимая их в полусне, чувствую, как они распахиваются навстречу всему стихотворению.


Спать не хочется. Юный рассвет сыплет в окна мне алые розы. Ровным заревом залитый свет, под санями звенит, как из бронзы.

Шорох слышен. Мужик за селом нагружает на розвальни сено. И сливается с юным теплом сладкий запах цветочного тлена.


Лёшкина банка наполнилась берёзовым соком к вечеру, а я поставил ведро: банки дома не нашёл. Быстро, бисерно зацокали капли по звонкому донышку. Сияет новенькое ведёрко под берёзой, что стоит у дороги задумчиво и тихо. К утру набежало с три четверти ведра.

Токуют тетерева. Их рокот накатывает из лесу — тугой и ровный. Будто шары скатываются по наклонному полю, по гулкому желобу к моему крыльцу.

Занимаясь дровами под навесом, слышу, остановилась поблизости машина. Кажется, солдаты. Передают из рук в руки ведёрко, подолгу прикладываясь к нему Наверно, в лесу где-нибудь с вечера поставили под берёзу а сейчас, по дороге, захватили... Привольно им жить в этих лесах. Вот водитель ещё раз припал к ведёрку, передал его в кузов, браво поправил китель под ремнём и полез в кабину.

Вчера Сергей Матвеевич мне посоветовал: « Вы бы сменили ведёрко на банку, возьмите у нас в пчельнике. А то в оцинкованном сок окисляется, нехорошо.

Я вспомнил совет С.М. и принёс из пчельника две трёхлитровые банки. В них наверняка доживёт сок до лета, до знойных июльских полдней. Подхожу к берёзе, ведра нет. Палка, которою оно было подпёрто, стоит, а ведра нет. Сок покорно капает на землю...

Неужели солдаты опростали! Вот мазурики! И ведра не оставили... Пригодится в кузове ведро-то: бензин перелить или тавотом где-нибудь так же на шару заправиться. Сладко угостились! Ну, как же не остановиться! Какой-то дачник, пинжак, поставил у самой дороги. Само в рот прыгает.

Ну, что ж, на здоровье. И весь день, сидя за столом, поглядывал на дорогу, не едут ли обратно...

Укрепил под берёзкой стеклянную банку. К вечеру набежало почти до краёв Хотел отлучиться на озеро, проверить подходы. Нет, думаю, банку надо убирать, а то ведь опять выдуют. Поднял за горлышко, она у меня в руках и рассыпалась. Была треснутая, не выдержала тяжести.


Далеко-далеко слышны журавлиные поклики. Журавлиная стая над лесом полощется волнообразно, перетекая в клинья, в паруса, в долгую нить, в широкую подкову. И вот уже плещут над моей головой, тревожно курлыча.

Целый день в зыбком мареве блеет бекас — Божий барашек. Этот чудной звук создаётся перьями хвоста, тормозящими о воздух, когда бекас срывается вниз из своей невидимой высоты. Носятся трясогузки, хлопочут воробьи, по обочинам дорог высыпали веснушки мать-и-мачехи.


25 апреля

Что же, так и остаться нам без берёзового сока?.. Попытаю счастья ещё раз. Нашёл в лесу два деревца. «Берёзушки, красавицы, дайте Настеньке своего соку, чтобы она росла такой же чистой и спокойной, как вы». И они поделились своим богатством, хотя и не так щедро, потому что весенний паводок сошёл, потому что всему своё время.

Вчера я остановил военную машину и пожаловался лейтенанту, нехорошо, мол: солдаты ваши мародёрствуют. А не исключено, что именно он и сидел в кабине. Вечером ведро стояло на месте. Не доходя до берёзы несколько шагов, я учуял грубый запах бензина, который исходил от ведра... Не ошибся я в своих догадках.


Слышно, как шумит вода на плотине. Словно где-то далеко идёт и идёт бесконечный товарный состав. Тоскливо кричат чибисы. Прокрякала потревоженная утка. Раздалось ещё несколько птичьих голосов, которых я не умею определить. И за всем этим разноголосьем, вбирая его в себя, как в сферу, не смолкает плотный и широченный рокот лягушек. Так рокочет стадион или приложенная к уху океанская раковина


Полночь. Луна в золотом ореоле — к перемене погоды. Марс и Сатурн заметно сблизились за сегодняшний день.


26 апреля

Сергей Матвеевич видя, как я обливаюсь холодной водой из ведра, говорит внуку, который воды боится: «Вон, дяа Саша, из ключа ведро принесёт, цап!»


Огороды голые, но не за горами посевная. Евгения Матвеевна советует: «Наносите торфу, пробороните, у вас урожай дёрнет ой-ёй!»/

— Приходи, Марья, аборну чистить, — зовёт Сергей Матвеевич идущую мимо цыганку.

— С кем связываешься? — встревает жена, — закопай в землю, дак...

— Самое удобрение, — не соглашается Сергей Матвеевич, — пока картошку не сеяли. Вырастет с колесо. А меня самого сблюёт. Да, видать, придётся. Купить бутылку да вычистить. Своё, как говорится, родное, а всё равно сблюю.

Так оно и вышло. Назавтра неверными движениями он принялся за чёрную работу. В окошко мне видно, как рвало его и выворачивало. Ничто, даже водка неспособна заглушить брезгливость.

Вдруг завернул холод. Порошит снег. Не хочется выходить из тёплой избы. Но в лесу не хуже, хотя он пустой и грязный. Мои берёзки обросли наледями, сталактитовыми наростами. Хотя я ранки крепко запечатал замазкой. Всё же вода дырочку найдёт, и ранки как бы кровоточат. Капли застыли на морозе, как воск на свече, — причудливо и горбато.

И рядом белкина столовая: широченный пень, как столешница, завален шелухой и шишечными кочерыжками.


Гроза утром


Вдруг абажуром ажурным поле накрыло и лес.

Дождь с нарастающим шумом шёл, как по рельсам экспресс.

Вот уж по шиферным крышам шпарит. Как стрелочник вышел я с фонарём на крыльцо. Обдало паром лицо.

В ливне металась берёза. Листья летели в овраг. Словно бежала с откоса броситься под колёса. Да не решалась никак.

Разом отгрохотало всюду — и прочь пронеслось. Только берёза шептала что-то... и сумрак глотала, вся голубая от слёз.


11 мая

Настенькины ходунки на колёсиках. Непонятное недоверие к ним. Как будто кроется в них какой-то подвох. Так и есть. Разучилась падать. Научилась ходить с четырёхколёсным костылём. Без костыля ни шагу. Боится упасть. Движение в этом возрасте сопровождается падениями. Они стимулируют движение. Без падений не бывает взлётов. Из бездны позитивистских догм к высотам свободного духа. Тельце ребёнка само учится падать. Группируется, складывается и мягко опускается на попку. В жизни предстоит много падений. Для этого нужно уметь вставать. Надо учиться падать и вставать.



10 июля

Вдоль дороги высокие заросли Иван-чая, между прочим, вполне пригодного для заварки.

Ветки сильно пахнущего на кочках черники свинюшника. Пойдут бабы на болото, наберут полные вёдра черники, а вечером жалуются на головную боль: ой, я свинюшника нанюхалася.

Тракторист Федя сдержал слово, приволок из лесу на своём трелёвочном четыре хлыста. Получилось восемь брёвнушек по 6 метров (два венца), и остатки тоже на что-нибудь сгодятся. Сегодня я их окорил, здесь говорят: окорзал. Солнышко. От них веет тёплым лесным духом Семья воробышков, что живёт над окном, за верхним наличником, слетелась на брёвна и подбирает белеющих в траве короедов. Сладкая и обильная трапеза. Малыши-то, наверное, впервые едят такой деликатес.

Нюра пасёт телят. Один отбился, забежал за ограду в посевы, и она, несчастная, гонялась за ним часа полтора. Одолела всё-таки, догнала. Идут мимо; впереди, подпрыгивая, телёнок. Я сочувствующе:

— Измучил, окаянный...

— У, падла, у него-то четыре ноги, — отвечает Нюра.



Современный человек — человек наркотический. Отравлен весь и живёт только наркотиками разного действия: чревоугодие, секс, опьянение, всякого рода искусства, не просветлённые религиозным сознанием. Лена, приславшая мне на днях письмо из Питера, — человек среды. Какова среда, такова и Лена. У неё нет своего характера.


Натюрморт — род утончённого пантеизма.


Дожди перемежаются солнцепёком. Раскалённые брёвна шипят и «дымятся» под дождём. Надо бы заказать колпак на трубу... Ехать в Валдай, искать мастерскую. И не гарантия, что сделают, как надо. Попробую сам. Вырезал из бумаги выкройку, слазил на крышу, примерил к трубе .Хорошо, что купил кровельные ножницы, взамен украденных. Вот и пригодились. Кусок жести нашёл на чердаке, и за два вечера склепал классный колпак. Теперь не будет сочиться в дом по отводному рукаву чёрная и вонькая сажа.


Брошенная изба


Дятел на крыше сидит. Долотом деловито долбит. Дому хребет расщепляет. Гвозди на землю роняет.

Подхватывают скворцы их расторопно и бойко. Где-то, видать, у них стройка. Айда скворцы-молодцы!

А этот сидит в одиночку и в крышу дубасит, как в бочку.

Кыш! Бестолковая птица! Это тебе не сосна. Сумрак сквозь дыры сочится. Пряжу прядёт тишина.

Изредка торкнется в дверь ветер... а, может быть, зверь... И месяц блуждающим оком в избу заглянет, как в кокон.


16 сентября.

Автостанция. Утро. У кассы толчётся народ, белым днём горит белый неоновый свет, нещадно трещат ламповые трубки. Стены и потолок облеплены мухами. На бетонном полу ничком валяется человек. Одна штанина, задранная до колена, обнажила иссиня-белую ногу. Пьяный, а может, мёртвый...

— Жив ли человек, с вечера упавший? — интересуется старуха и трогает человека за ногу.


Закончил книгу переводов и отослал в издательство. Переключиться сразу на своё невозможно. Месяц, не меньше, буду отходить от механического стихописания.

Стихи, свои, в какие-то моменты сами себя пишут. Переводы — никогда. Их всегда надо поверять общим и локальным замыслом.

Перевод исключает свободу в творчестве. Решение задано. Как арифметическая задача с тремя вопросами и одним ответом Задано в целой вещи, в строфе, в строке. Переводчик скован беспощадным регламентом. Просится созвучие — нельзя, отбрасывай; парная, тройная, сквозная рифма — не смей. Схема подлинника непреложна. Дар импровизации — генератор творчества — гасится и в конце концов атрофируется. И поэт становится послушным ремесленником. Он уже не смеет, боится отступить в сторону, он уже разучился самостоятельно ходить, и ему нужна схема-поводырь.


Уже убраны поля, вспаханы, редко зеленеет озимь. Рыжие, красные, изумрудные холмы. В скирды собрана солома. И над скирдами, как над вулканами, струится пар. Мужик в автобусе: «Глянь, солома горит». «Ага, — подхватывает баба, — они в дождь мётаны». «И вон», — увидел мужик вторую дымящуюся скирду. «Ага, все кучи горят», — соглашается баба.


19 сентября.

Несколько дней гостила мама. Трогательно и грустно расставаться с ней. Вчера ходили в лес за дровами. Я несу на спине две крепко увязанных ремнём лесины, она еле поспевает сзади с топором, в резиновых сапогах, боится перейти вброд лужу.

Перед поездом в Валдае зашли к отцу Арсению. Мама была потрясена: грамотный, вразумительный монах, знает иностранные языки, с пола до потолка книжные полки... Она с детства запомнила других священников: грозных, с хоругвями, впереди толпы погромщиков...


21 сентября.

Рождество Богородицы. Проводил маму, вернулся из города, затопил печь Увидев меня, прибежал от соседей кот — мурлыка и ласкун. Я беру его иногда постращать в доме грызунов — больших и малых. А тут он сам пожаловал, за что и получил блюдечко лапши. Растянулся сытый на чистой и тёплой половице.


Солнышко нет-нет да пробьёт стёганую вату облаков. И радостно становится на душе. И не верится, что всё это может длиться без каверзных осложнений.


«Вайкинг-1» на Марсе! Под поверхностью Марса может быть трёхметровый слой льда. Температура — 30 по Цельсию. Синее небо, у горизонта бледно-голубое. Пустыня. Дюны. Плоскогорье. Песок жёлто-бурый, камни серые. Окись железа. Все эти скудные цветовые и предметные сведения я жадно впитываю из «вражьего» голоса.


22 сентября.

Проснулся в пять утра. Вчера пришлось выпить с односельчанами. Рождество Богородицы — бывший престольный праздник Новой деревни. Давно нет церкви, давно нет престола, а память о празднике хранится, и вся деревня вчера была пьяная. Соседи пригласили меня в гости. Речь хозяина, как мне показалось ещё трезвого, я совершенно не мог разобрать. Загадочная тарабарщина. «Пьяный, дык....» — пояснила жена и перевела: это он вас с матерью в лесу встретил. Выпили за верующих, за Богородицу, за Иисуса Христа... Я между тостами всё же сумел рассказать об Иоакиме и Анне, о непорочном зачатии, о безгрешности Девы Марии. Ушёл из гостей затемно. В каждой жилой избе свет во всех окнах, слышны песни. И вот в пять проснулся в непонятной тревоге... Впрочем, всегда после возлияний на утро просыпаюсь в страшных угрызениях совести, будто человека убил. Около шести прорезались из темноты окна и редеющий туман за окнами. Вот обозначился телеграфный столб. Вот мелькнула птица. Снова мелькнула. Ну, думаю, воробышки начали свой день, пора и мне начинать. Но что это! Птица, как будто сквозь окно, влетела в комнату. Опять и опять бесшумно, как колонковой кистью, махнула по одному и по другому окошку. Господи, да это летучая мышь, да, она, да вот она, надо мной... Как она оказалась в избе? Окна на зиму я запаклил и заделал замазкой. Пролезла в подпольную дверь? Им щёлочки с игольное ушко достаточно... А в кухне пол у меня щелястый, давно пора залатать. Или они живут в подполе?.. Свят-свят-свят... Прямо из сказок про нечистую силу.

Зажёг лампу отворил дверь и стал изгонять вурдалачину полотенцем. Несколько раз она чуть не задела меня по лицу крыльями. Наконец выпорхнула в сени и стала носиться под потолком. А Барсик — о, это уже был настоящий барс! — махом очутился на потолочной балке и в тот момент, когда вурдалачина на мгновение оказалась рядом, резким ударом закогтил её. Впился зубами, спрыгнул с потолка, юркнул на улицу и тотчас же слопал её всю, вместе с перепончатыми крыльями. Надо бы побрызгать дом святой водой...


На тракторе за дровами в лес. Он уже во многих местах жёлтый, золото на зелени. Зелёный плотный мох, и на нём, как на столешнице, крупные лампы волнушек, чернушек, козлят и мухоморов. Безупречно чистые боры. Голоса лесорубов слышны, как в комнате. Они сегодня все пьяные, из конторы расползлись по домам, бригадиру еле удалось их собрать. На широких просеках белеют штабеля берёзовых дров — гладких, метровых: метряк. Шесть кубов метряка я загрузил в прицеп трактора. Пока привёз домой, пока сгрузил и аккуратно сложил возле забора, зачехлив кусками старого толя, уже стало смеркаться. А скоро и совсем стемнело. В такую пору хорошо уйти далеко от дома и возвращаться на одинокий огонёк в моём крайнем окошке. Какая-то птица, ещё не улетевшая с родимых болот, шарахнулась отменяв кусты. Тихо. И жутковато. На днях волки унесли прямо из овчарни четырёх овец, одну задавили. В другой раз — собаку в Ужине. А в Новотроицах собаку загрызли, сорвали с цепи. Начали осеннюю охоту. И правда, мне бы хоть ножичек перочинный с собою брать, отправляясь на ночные прогулки. Но до странности покойно и умиротворённо, когда видишь не дремлющее в ночи своё светящееся окошко.


23 сентября

Зачитался Лесковым. Полночь. Посапывает кот, распростёртый на чистом полу возле печки. Тихо, как в подводной лодке, когда выключены все двигатели и она лежит на дне океана. Имя океану — Россия.


Днём после обеда снова латал крышу. Ледяной ветер. Неловко и опасно работать на её шелудивом горбу. Старая дранка задирается чешуёй, шелушится, обнажая ржавые гвозди. Тянешься к очередной прорехе, молясь Богу и затаив дыхание. Зато сидеть на самой хребтине — восторг! Облака, руку протянуть, совсем рядом — каменные, дымчатые — разные.

А днём солнце льёт свет в тёплую избу сквозь три окна. Все три вытянуто и косо лежат на полу.


В пользу колхоза нужно накосить 9 тонн травы, чтобы получить с накошенного 30%, то есть 2 тонны 700 кг. — столько нужно одной корове на зиму. Не по силам одной семье поднять такой процент. Вот и режут коров на мясо. И осталось всего 8 бурёнок на сорок семей.


Муж учительницы Галины Сергеевны пьёт, уже год не приносит домой денег, она с двумя детишками сбежала от него к родителям. Что ещё более озлобило его. Сегодня ворвался в школу — «убью!!!» Ученики (10-12лет), защищая учительницу, закрылись в школе. Побежал за ножом. Ученики подпёрли дверь партами и щёткой. Разъярённый мужик расшатал баррикаду, но пролезть в образовавшуюся щель всё-таки не смог. Матерится под окнами, размахивает ножом и кулачищами.

Галина Сергеевна бросилась звонить в милицию — телефон не работает. Отец учительницы и депутат местного совета насилу урезонили дебошира, припугнув, что завтра с почтой отправят заявление в милицию.

У Галины Сергеевны двое мальчиков. У старшего рассечена бровь — след отцовских побоев. Младший заикается. Ещё новость: будто он ревнует жену ко мне, грозится в мой адрес. Я ведь теперь её сосед, одинокий мужчина.

Обо всём этом мне поведали ребятишки, ученики Галины Сергеевны. Они приходят ко мне слушать сказки. Разуваются у порога, садятся на лавку в ряд, я начинаю: «Буря-богатырь Иван коровий сын...» Слушают. Ленка болтает ногами. Я ей, между строк: «Леночка, ты как ветряная мельница. Ты разве мельница»? Алёша внимает, засунув в нос указательный палец. Я ему тоже, по ходу сказки: «Смотри, как бы палец в носу не остался. Чем щелбаны будешь бить Юрке»? А Марина Тиханова, ей пять годочков, голубоглазая и беловолосая, большая любительница сказок, иногда вдруг, заслушавшись, спросит: «А у вас телевизора нет? А у нас есть. Там мульти-пульти показывают». Замрёт минут на десять и снова: «Ау нас печка высокая-высокая» Сегодня пришла с куклой, предупредила: «Маша тоже хочет сказку послушать». Если сказка знакомая, дети начинают наперебой её рассказывать. Алёша, сын учительницы, торопится, захлёбывается, заикаясь.

Нестерпимо яркая луна. Светло, как в белые ночи. Лунная долина. Иней на траве. Трава седая, залитая лунным светом. Жутковато. Но страха нет А только чудно. Безмолвно и чудно.


29 сентября

Ветры здесь как при хорошем шторме в открытом море. Дом вздрагивает, и шатается, и скрипит, как шхуна. Колышутся занавески на ветхих окошках. Хлещет дождь и полосует по стёклам. Поднялся на чердак, крыша не течёт, слава Тебе, Господи! Я, проведя немалое время в тайге, с весны до поздней осени в палатках, натерпелся от влаги, капающей сверху: коснёшься головой тента и — потекло. С тех пор особенно внимателен к крышам, под которыми приходится жить. В первое лето, когда обитал здесь один, из сеней не убирал тазы и корыта. Текло и звенело, как по водостокам. А теперь и в сенях сухо, и на чердаке. Слава Тебе, Господи!

На Воздвиженье, в мой день рожденья, поехал в город — исповедаться и причаститься. После службы отец Арсений пригласил в гости. Каково ему, молодому, пышущему здоровьем монаху... От излишних соблазнов он освобождается голоданием — сорокадневным постом, который держит в свой отпуск. Уезжает подальше, чтоб никто не видел, в глушь, к знакомой старушке и кроме воды ничего не потребляет. Чистится, конечно и не только молитвой. Бескорыстный, по-детски простодушный, разговорчивый. Кроме служения Богу и людям, нет у него никакой цели. Характер крепкий, но резкий. Юдофобия с него сошла — исчезла, как детская болезнь.

Его просветила книга Нормана Кона «Warrant for genocide». «Вы читаете по-английски? — спросил он меня. Поляки прислали. Кон давно, ещё в 1924 году, разоблачил «Протоколы сионских мудрецов», доказал, что это фальшивка, сфабрикованная по заказу Рачинского, начальника Царской охранки. И, наверное, не без ведома Николая Александровича. Я хочу перевести её, образумить наших «ихтиозавров».


2 октября

Мать Васьки, которому я подарил полевую сумку, зашла то ли воды попить, то ли ещё зачем... Лицо чугунно-синее. Объяснила: «Это мы вчера с мужиком дрались. Он на меня с палкой, а я выхватила да самого по морде. Вон он, коз пасёт». Стала что-то долго раскручивать про сумку, про дрова расколоть: мужик может; про воскресенье: в магазин красное привезли.

— Пойти поесть, — говорит она, уразумев, что дрова для меня гимнастика.

— А есть чего поесть-то? — поинтересовался я и предложил ей концентрат рыбного супа.

— Спасибо, — машет головой, — спасибо — побегу заварю... Оставит мужику похлебать? А Ваське?...


5 октября

Утро. Колю дрова. Шагает мимо Коля Белонин.

— Ну, Саня даёт! Физзарядка.

— Куда, Коля, в такую рань?

— За соломой, для поросёнка, пока никто не видит. Вот, гляди, след, соломка на земле лежит.

Возле моего крыльца по дорожке в направлении к полю просыпаны редкие соломинки.

Семён, видать, подтаскиват, — замечает Коля. — А мне-то всего пясточку. Для поросёнка.

У Коли шесть человек детей и одно лёгкое, оставшееся после операции. Застарелый туберкулёз. Коля пьёт порошки, за которыми ездит каждый месяц в аптеку и одновременно набирает на месяц «Примы», три блока, хватает аккурат до следующей пенсии. Зато вина в рот не берёт и потому кажется кротким и безобидным человеком.


Бабы зазывают коров

— Дочка-Дочка-Дочка, у, змея! Дочка-Дочка!

—Малюта-Малюта-Малюта, зараза! Малюта-Малюта! Куда пошла, ведьма!

Малюта царственно поворачивается на протянутый кусок хлеба и бережно берёт его в губы.


7 октября

Раскидистую калину пригибают к земле тяжелые, как вымя, грозди.

— Дяа Саша, дяа Саша,— кричат ребятишки, — гуси летят!

Огромная стая похожа на гребень волны в безбрежном бирюзовом просторе. Какой подземный толчок поднял её и покатил, покатил. Прямёхонько над моей головой, видно, притянул я их взглядом. Плеск и перекат крыльев. Не сказочные гуси-лебеди, опустились они не на озеро, а за моим домом на бурую каменистую пашню.

У магазина толпятся женщины. Ждут Зину, завмага, когда благоволит прийти и отпустить привезённый утром хлеб. Телогрейки, выцветшие платки, чёрные весёлые лица.

— Старые-то мы никому не нужны, — вздыхает одна, примостившаяся на скособоченном ящике. С ней соглашаются:

— Вон, нюркина старуха лежала, под себя ходила. Дочки приедут, платком носы позатыкают: пахнет. А она ничего не соображала, ещё достанет из-под себя, да по стене. Здоровущая така была. Ела много. Без памяти. Нюрка спросит: ты ела? А она забыла, ела илинет.

—А Тонька Бурьянова про свою что сказала: в рот бы ей натолкать. Чтобы оправлялась, когда надо. А старость пришла, и саму также паралич разбил.

— Да, памяти нету совсем: где пообедаю, туда и ужинать иду, — пошутила первая.

— А кто за твоей ходил, Мань?

— Баушка.

— Баушка хорошая была.

— Зато у неё и смерть хорошая.

— Верно. На ногах померла. Уснула на лежаночке, в руке кружечка осталась и около губ мокренько. Видать, отпила и преставилась.

Я слушаю и молюсь про себя. Господи, спаси Россию. Пошли, наконец, просвещение через Своё Слово. Эти женщины могут быть и добрые, и жестокие одновременно. Не просветлённые Твоим словом, они всё та же земля, каменистая и бурая, из которой они растут и в которую лягут.


8 октября

— Я как кончил техникум, — рассказывает лесник, — забрался сюда в деревню, сижу, как в яме, никуда не выезжаю. Зимой пройдёшь по деревне — ни души. А вечером — телевизор. После работы поем и — в телевизор. У меня телевизор всегда исправлен. Если телевизор не работает, я не человек. Хожу неприкаянный, хоть водку пей.

— У вас семья? — спрашиваю.

— Сын, жена больная.

— Что с ней?

— Психбольная. У ней давно уже это. Одну оставить нельзя...


9 октября

Сказки сегодня ребята сами читали вслух по очереди. Марина Тиханова читать ещё не умеет, её кукла Маша и подавно. Дважды обойдённая, Марина чуть не плачет. Пришлось чтение закончить. Пошли в лес, нарезали вересковых прутьев. Чем не копья для отважных индейцев! На лужайке устроили мишень из дощатых ящиков. Что может быть чище и окрылённее копья для детской забавы — целиться и попадать в цель, которую писатель Лев Славин назвал самой древней человеческой страстью.

Васька не расстается с полевой сумкой, повесил через плечо, шагает бодро, как красный командир. Ребята ему завидуют. Мой дом они отметили красным флажком, наподобие сельсовета.

Малиновый закат. Морозно. Дым из трубы пушистым хвостом показывает на север, где уже проступили первые звёздочки Дракона.


Вася — сын Нинки, которая живёт с пастухом. Пастух ему не родной отец. Она прижила его на севере, в Воркуте, где отбывала срок и познакомилась с вольняшкой, зубным техником, которому уже тогда было за 60. Он тоже после войны попал в лагерь, отсидел, остался на севере, и вот с молодой женой, ей 23, решил ехать в Россию. Зубной техник прожил недолго в Новой деревне, умер от разрыва сердца. Но успел наставить железных челюстей односельчанам. Его работой блещут жители и соседних деревень.

Вася родился в Воркуте, и сюда его привезли грудным младенцем. Вчера зашёл ко мне вечером, на огонёк. И я вручил ему две фотографии, большие, где он запечатлён с сумкой и копьём. Как невиданную драгоценность он принял фотографии и выдохнул: «Спасибо...». Понёс домой, держа конверт на вытянутых ладонях. Я послал плёнки в Москву и оттуда получил много фотографий, чтобы раздарить ребятишкам. Лёшка, тоже получивший подарок, так комментирует это событие: «А мамка вчера глядела на фотографии, там Вовка, Балдины, и Васька там А мамка глядела и говорит: "Эва..."»


15 октября

Доколол дрова и собрался в лес. Следом за мной Барсик. Он и в доме от меня не отстаёт. Пишу или читаю, он тут, на коленях, положит голову на левую руку и заливается. Переводя татарского поэта, я вписал его в строку стихотворения: «кот мурлыка и ласкун». В подстрочнике значился его собрат. Ничего, пусть поживёт в татарской деревне.

Морозно и ясно, и в синих подтёках закат, и там, в его таинственной глубине, мерцает Меркурий... Меркурий никогда не поднимается выше заката или восхода, выше градусов двадцати над горизонтом. У поэта Николая Тихонова, революционного романтика, есть строчки «И Меркурий плыл над нами, // путеводная звезда». «Над» Меркурий плыть не может, а только сбоку. Показательная неточность, которая в моих глазах навсегда уронила этого трубадура революции.

— Коров больше не будем выгонять, — говорит Нинка, пастухова жена.

— Не будем, — поддержала её бригадирша, — а то мёрзлого нажрутся, пойдут выкидыши.

— У Клавкиной уже был. Домой пришла, а за ней послед волочится.


Знакомые запахи обжитой деревенской избы, запавшие с послевоенного детства. Запах соломы, овечьей шерсти, печного тепла. В кадке отмокают головы очищенной редьки.


У отца Арсения большая фонотека. Слушали вчера религиозную музыку. Негритянский спиричуэлс, польские колядки в современной оркестровке. Мессу неокатехумената — так называется новое харизматическое движение в католической церкви. Автор музыки и слов испанец Кико.

Негры поют страстно, темпераментно, я бы сказал, зверски-темпераментно. С точки зрения православия, такое экстатическое проявление духа недопустимо, оно противоречит состоянию души, если не свободной от страстей, то стремящейся от них освободиться. Негры же, католики, молятся под такую музыку. Более того, после причастия их благодарственная молитва Богу выражается в радостном зажигательном танце. Конечно, здесь проявляются черты африканского темперамента. Но католическая церковь не стала эти черты ханжески выпрямлять. Она приняла их, как новую форму, сохранившую прежнее содержание. И потому это духовная музыка, спиричуэлс. То же и с польскими колядками, рождественскими песнями. Они веселы, сентиментальны, шутливы и даже озорны, словом — в духе народной музыки. Колядки по сей день популярны в народе. Ни один поляк, будь он трижды атеист, не забудет Рождества Христова благодаря запавшим в него с детства рождественским колядкам.

Что же делала Православная церковь с русским национальным духом, когда он заявлял о себе грубоватой народной песней, пляской, скоморошеством? Она не умела с терпимостью принять и мудро использовать во славу Христову эти естественные движения души. Она искореняла их жестоко и фанатично. В нашем фольклоре нет такого религиозного искусства, как, например, в польском или негритянском. Наш народ сокровенным своим природным чувством не участвовал в религиозном культе, который прививался насильственно и повсеместно.

И сегодня наша традиция воспрещает эмоциональные всплески. Например, после причасти приветствовать друг друга целованием. Впрочем, может быть, эти внешние ограничения и полезны. Только бы не доходили до крайности Я хотел в воскресенье навестить одну бабулю, прихожанку отца Арсения, помочь ей по хозяйству, настелить линолеум в кухоньке. Другого свободного дня у меня нет. Но, узнав, что я по воскресеньям причащаюсь, она отказалась от помощи, попросила перенести день визита, чтобы не нарушать благочестивый обычай. Обычай, идущий из глубины веков, когда Церковь батогами выпрямляла народный характер. Внешнее благочестие — следы её побоев, её палочной дисциплины. Человек, принявший в себя Христа, должен сосредоточиться на этом и не расплескать Его в поцелуях и в какой-либо деятельности. Это запрет против непосредственного выражения чувств. Нельзя! Не положено! Что то в этом формализованном запрете есть от ветхозаветной субботней заповеди, против фанатизма которой восстал Иисус. В принудительном послушании страха больше, чем любви.

Отец Александр Мень как-то мне сказал на исповеди: «Вера — это не тихая гавань, а плато с дующим ветром, причём прямо в лицо, навстречу».


Детишки меня не оставляют: «Дя-а Саша, дя-а Саша, почитай нам сказку!» Особенно настойчиво просит Марина Тиханова. Она бойчее всех, слушает — нацеленная, вся в Змее Горыныче или в Иване Царевиче.


В некоторых сказках провиденциально запечатлено будущее России. Золотая рыбка, волшебное дерево («Жадная старуха») вынуждены потакать человеческой лени, но до поры до времени, насколько хватит природных ресурсов. «По щучьему велению, по моему хотению»— это безмерная зевота Ивана дурака, пожелавшего иметь враз земные блага. Жажда чуда и нежелание или неумение его достичь приложением своих сил. Чудо сказочно, несметно богато и могущественно. Но доставшееся дармовым способом, оно и исчезает мгновенно. Обнажает всё то же разбитое корыто, превращает старуху в медведиху.

Путь к чуду долог и труден. Но осознание его сверхбытийной сущности преображает путь. Легко добытое чудо — прообраз социального рая, — которое вот-вот обернётся человеческим звероподобием.

Дерево, мышка с колокольчиком, коровушка-бурёнушка -добрые звери и предметы, помогающие человеку в ответ на его помощь и доброту.

Такую отзывчивость человек редко находил среди людей, но потребность в ней, жажда добра искала реального воплощения и видела в тварном мире идеалы красоты и справедливости. Человечество, не знающее Боговоплощения, и не могло иначе мыслить.

Но язычник не только идеализирует природу. Он боится её: бабы Яги, Кощея Бессмертного… Мировосприятие язычника противоречиво и не может служить опорой в повседневной жизни. Новый, после Христа, человек не подавлен природным миром, не должен бояться ни ночного леса, ни костра инквизиции, ни сегодняшних преследований за веру.

«Не бойся!» — один из частых призывов, которыми Христос ободрял своих учеников, зная, как трепещет от страха природный человек. «Не бойся, малое стадо!»


Никак не отважусь сесть за стихи. Боязно своё писать. После 3 000 чужих строк — как заново учиться ходить.


Вечером по дороге ушёл далеко в лес. Возвращался затемно. Молодой месяц. Звёзды мои родные, все на виду. Алголь, вурдалак по-арабски — бета Персея. Загадочная звезда с переменным блеском. В течение двух дней имеет разную световую величину. Вчера была заметно слабее.

Сапоги мои стучат по мёрзлой земле. Сегодня весь день порхал снежок. «У нас около Покрова всегда снег падает», — говорит Сергей Матвеевич.


10 ноября.

Немцы побили человек тридцать партизан в бою под деревней Н. На ночь ушли, а утром вернулись в танкетках, чтобы додавить раненых. Подморозило. Танкетки шли по хрусткому ледку по брызжущей грязи, по мёртвым и ещё шевелящимся телам.

Один человек, раненный в ногу, нашёл в себе силы чуть отползти и спрятаться в канаве под кустом. Танкетки его не заметили. Опять настал вечер, и человек увидел, как по полю, по дороге, где лежали раздавленные люди, шли женщины. Телогрейки, тёмные платки... Они шли с простой и понятной целью: взять то, что осталось от трупов. Какую-нибудь тряпицу, обувку, может быть.

Раненый видит, что к нему направляется женщина. Обрадовался. Глядит на неё. Живого не бросят. За поясом у неё топор. Нагнулась над ним, схватила здоровую ногу и ловко стянула с ноги сапог. Взялась за вторую, за раненную... Мужик взвыл от боли, не понимая, чего она хочет. А та, видя сопротивление полутрупа, обречённого смерти, вынула из-за пояса топор и деловито отсекла, болтающийся в колене остаток ноги. Иначе сапог, набухший запёкшейся кровью, снять было невозможно. Мужик потерял сознание.

Всё же на следующий день его подобрали добрые люди, и он выжил.

А в соседнем селе, в столовой, работали три сестры. Старшая Натаха — посудомойкой. Та самая. Мужик её узнал. И когда немцы ушли, сообщил в милицию. Ему не поверили. Он написал в райком. Тогда её привезли на очную ставку. Как только Натаха увидела мужика калеку, затрепетала вся, как лист, и побелела. Доказательств не понадобилось.


1980 год.



2 мая

Вечер. В окошках тьма. Стало вдруг в избе холодно. А на душе тревожно. Вышел на крыльцо — снег валит хлопьями. Далеко вокруг бело, только чернеют брёвна под крыльцом.

Кое-кто помнит, как разоряли церковь. В 38 году арестовали самых активных прихожан и выслали. Канули кто куда: кто в землю, кто в Магадан. Колокола сбрасывали на землю. Снимать — много чести и трудов. Когда упал большой, 418 пудов, всё кругом задрожало, а колокол весь не разбился. А другим обрубали уши, и они валились на звонницу. Там уж их добивали на куски кувалдами, а куски бросали вниз. У священника было 4 сына. Ни один по отцовскому пути не пошёл. Все перебрались в Ленинград.


8 мая

Целый день носил вёдрами торф на грядки. Вечером посадил редиску салат, шпинат, щавель, лук, морковь.

Около колодца голубеет яичко. Крепенькое, широконькое, как бочечка фишки от лото. Как оно здесь оказалось, как могла птица его обронить, или, может, разрешилась внезапно?.. Опустил его в скворечник на соседней берёзе. Оно мягко стукнулось о травяную перинку.

Вчера, и сегодня, и третьего дня слышны журавлиные трубы. Два журавля ходят по полю на виду у всей деревни и... разговаривают. Поднимутся в воздух, поплавают в тёплой синеве и опять опустятся на зеленя.


Директор лесопильного завода, через уполномоченного, попросил у отца Арсения Библию. И получил, но не в подарок, а за деньги. «Так она для него ценней покажется», — решил священник. Патриархия издала энное количество, досталось и Валдайскому приходу. Читать трудно: текст мелкий, сплошняком, на странице почти нет полей. И, разумеется, без всяких комментариев. Массивный чёрный переплёт. Как будто специально отвратить от Вечной книги, чтоб неповадно было разбирать слипшиеся строчки.


10 мая

Банный день. «Ужотко я свои кобры распарю, — говорит Сергей Матвеевич, — похвощусь маленько».

В «Уральском следопыте» помещён календарь народных примет. С.М. в него заглядывает, сверяет свои наблюдения, которые иногда не совпадают с календарными. «А по-нашему кукушка в голом лесу кукует к неурожаю. Вона, поёт. И правда, нынче зеленя худые».


Впервые после зимы выгнали коров. Совхозные разбрелись по посевам. Их оттуда гоняет бригадирша Любка Белонина.

— Где же пастухи, Люба?

— А не знаю. Цыгане они и есть цыгане. Нанявши (то есть нанялись — A. 3.),а где их бес носит!

Ревёт бык, роет землю копытом. Грузовику не проехать. Шофёр кричит из кабины: «Любка, уйди своего мужика, а то я ему сейчас роги обломаю»!


11 мая

На молитве открылось: Господь потому не откликается на мой голос (не выходит на связь), не ощутим мною реально как собеседник, как мой сосед, например, потому что я в своём собеседнике не вижу Господа и не слышу. Как же я услышу невидимого Бога, если в видимом человеке Его не замечаю. Сказывается, наверное, моё врождённое неприятие мира, недоверие к нему, агрессивному и безумному в то время, когда я вынашивался в утробе и когда родился. 41-ый год, начало войны... Положение в стране, да и в семье, не способствовало навыкам счастливого мировосприятия. Менять в себе нужно именно это коренное отношение. И тогда в любом человеке проявится для меня Бог. Господи, помоги мне говорить с Тобою, как с живым человеком, а с человеком — видя в нём Твоё подобие. Но как узреть Твоё подобие в бесчувственном негодяе?!


На столе в стакане белая шапка кукушкиных слезок, а в кувшине —ветка сирени, весточка от исчезнувшего хутора: на его месте яма и кусты сирени вокруг. Я их сначала учуял, а потом уже обратил внимание. Значит, росли сирени и под теми сгинувшими окнами... На том хуторе жил чуваш с женой, с дочкой и большим граммофоном. На дочкиной свадьбе граммофон выставили в окно, и вся деревня глядела на него и слушала. Что, впрочем, не остановило парней поджечь во дворе стог сена, отчего вся свадьба пошла прахом. В 29-м году чуваша ликвидировали. А граммофон забрал себе председатель комбеда.


В 30-х годах, в самое раскулачивание, приехали деятели из города. Спрашивают старика, он сидит перед домом, на лавке в одних кальсонах.

— Что, батя, какова жисть-то?

Батя отвечает:

— А жисть-то, она всегда хорошая. Да ить жить не дают.


Утром бег, а потом ведро воды на себя и крепким полотенцем по спине. Спина скрипит, как свежий огурец.


Молитва перед едой. Господи, благослови нас и эти дары, и тех, кто их вырастил и приготовил. Научи нас быть добрыми и делиться хлебом и радостью с другими, ради Христа, Господа нашего. Аминь. Сосредоточиться на мгновение на предмете возвышенном. Алчность к пище на необходимый момент оттесняется, и возникает дистанция, которая действует, как амортизирующее средство. Человек не сразу набрасывается на пищу, а приступает к естественной потребности неспешно, несуетно. Но главное, конечно, в том, что Господь благословляет пищу, что мы принимаем её из Его рук — на поддержание сил, на исцеление


14 мая

Посадил картошку — под торф и навоз. С разрядкой между картофелинами в 40, а то и 45 см. Заглянула Е. М. «Это вы редко содите. Экую силу земли оставляете. Ведро на такой участок! Да вы что! И урожая будете ждать? Да сюда все три войдёт. Распашите оставшуюся землю бороздами и по 12-15 сантиметров между картохами. А то что же у вас земля гуляет? Жирющая, да вы ещё навоза наносили. Да у вас земля пух, а вы одно ведро содите».

Потом сажали картошку Сергею Матвеевичу. Я прошёл с плугом. Одну борозду скривил «Да у вас не борозда, а грядка получилась, Александр Иванович!»

Огороды сажают сообща — кто навоз разбрасывает, кто картошку кладёт, кто лошадь ведёт в поводу, кто за плугом.

Тут же вертится сопливый Юрка. Е.М. отгоняет его, как муху. «Юрка, поди прочь, лошадь наступит. Вот сейчас тебя в борозду запашу будешь в ней рость». Юрка отвечает: «Сама иди в борозду, ворона трёпаная».

С.М. вынес бутылку самогонки и ковалок колбасы. Я отказался от угощения, днём выпивать… А хотелось посидеть с людьми. Совсем я и забыл, что в каждом из них Христос, просто было спокойно и хорошо.

До ночи провозился с печкой, замазывал и белил. Она меня вчера выкурила из избы, напустив дыму.


15 мая

Тот, кто читает Розарий, — говорит отец Арсений, — тот влияет на судьбы мира не меньше, чем политический деятель.


«Священник должен быть или святой, или замечательно образованный. Полусвятой и полуобразованный — смерть для священника», — цитирует он Терезу Авильскую и добавляет от себя: «Да, совершенство нахрапом не берётся».


До него в храме Петра и Павла (на погосте) служил настоятелем отец Пётр, пьяница и большой оригинал. Например, развлекался он так: надевал кожаные перчатки, ловил кота Ваську размыкал ему пасть, а псаломщик Саша лил туда водку.

— Я чекушку настоятелю, — рассказывает Саша, — в алтарь приносил, выпьет не закусит.

Отец Пётр проявлял пастырское внимание к матери Саши: то просфору большую ей поднесёт у креста, то исповедует дольше обычного; всех только накрывает епитрахилью, отпуская грехи, а её продержит минут пять, то книжку подарит. Саше это не нравилось, потому что Саша мать ненавидел. «Пусть она мне сейчас майского мёду на голову нальёт, я скажу, что навоз».

Отец Пётр редко служил трезвый, а в воскресные службы и в праздничные это уж как пить дать. А однажды, в субботу, был трезв. Саша, возьми накануне и донеси на него. Позвонил в психбольницу: «приезжайте завтра за ним в церковь, он алкоголик». Приехали в разгар обедни, с милицией, с санитарами, остановили службу. А настоятель трезв, как стёклышко


Саша откровенничает с кем-то из хора: «На Воздвиженье ох я нажрался! Три матраца проссал, два ватных и один пружинный».


У тёти Жени мы берём утром литр козьего молока. Стучусь. Никто не отвечает. Открываю дверь и слышу её голос в кухне, что-то бубнит. Не молитва ли?.. Да, вроде молитва. Но странная, с частым повтором: «Волос, волос, не ходи на мой голос». Я стою пять, десять минут... Тётя Женя, кажется, и не слышала, что я вошёл, бубнит своё. Ещё кто-то стучит в дверь. «Хозяева дома?» Соседка Зина Овсягина. «Входи, входи», —отозвалась хозяйка, которая, оказывается, меня слышала и в мою сторону распорядилась: «Вон, на лавке, возьми». Я шагнул в кухню и увидел, что она сидит на скамеечке и парит в кадке ноги. Как-то мне жаловалась: «Кость в пятке гниёт». Болезнь эта в народе называется волос. От него и заговор «Волос, волос». Позже я спросил, что она читала — молитву или заговор? И, кажется, напугал вопросом.

— Не, я ничего не читала, я только Отчую читала. — А других молитв не знаете?

— Я неграмотная.

— Жаль, а то бы я вам другие переписал.

— А ты перепиши, я разберу. Только по-русски, не по-старому. А наговоров не знаешь?

— Самый верный наговор — Иисусова молитва. Христос её всегда услышит.

— Напиши. Я разберу. Я никому не скажу.

Последнее заверение — отзвук религиозных репрессий, страх, уже невытравимый.


17 июня

Перед храмом много народу, предстоят крестины. На тёплом солнышке мамы разворачивают младенцев, переговариваются:

— Мурка-то опять отабунилась.

— Мать, возьми котёночка. У тебя теперь собачек-то нету.

— Что ты! У меня свекровь — собака. Выкинет и котёнка, и меня с ним.


— Баба Дунь, где ты огурцы достала?

— Я ничего не достаю, Бог послал.


— Вот бумажка, вот пять рублей. Чёрному батюшке отдай. — Да они обои не белые.


— Ты хвалилась, что ножи наточила. — А было б чего, нарежем.


О. Арсений сегодня крестил 19 детишек. Неужели и правда Россия крестится... Одна девочка кричала, билась, заходилась в истерике, колошматила всех, кто к ней подступался, начиная с батюшки. Досталось и мне, влепила по носу. Отец в растерянности, мать в слезах. Приехали из далёкой деревни, на машине. Когда ещё удастся? Отца отправляют на целину. А без отца, то есть без одного из родителей, крестить не разрешается: запрещено законом.

Хоровод из детей улюлюкает, колышется, воркует. Миропомазание, молитва елеосвящение... И только одна не даётся, дьявол, что ли, в неё вцепился. И правда, чего она боится?.. Уколов. Ей три годика, из больниц почти не выходит. Перенесла не одну операцию в паху, на ногах... Делали по тридцать уколов в день. Крещение она воспринимает, как очередную операцию, как втык беспощадного шприца. Первый нервный срыв у неё случился в результате испуга. Напугала какая-то телевизионная передача.

О. Арсений в общем крещении её обошёл. Старухи просят меня поговорить с батюшкой. Пот в буквальном смысле льёт с него ручьём.

Я тоже не теряю времени. В продолжение всего таинства кое-чего рассказываю родителям, выделяя главное:

«Читайте Евангелие и старайтесь жить по нему. Бывайте хоть раз в месяц, хоть два раза в году в храме. Следите за собой, сверяйте свою жизнь с той, какую заповедал нам Христос. Благодарите Его за всё. Окрестит сейчас батюшка вашу дочь, благодарите Бога. Не окрестит — тоже благодарите. Значит, Он даёт вам время хорошенько самим подготовиться к этому главному событию её жизни. Почитать Евангелие, подумать над тем, что в нём написано, рассказать дочке. Не переживайте, если сегодня не окрестит. Господь всё делает нам во благо. А в этом месте особенно. Он знает, что делает».

Я пробился к отцу Арсению: «Девочка-то нервная, кричит, потому что её телевизор напугал». «Родителям надо бы раздавать ваше стихотворение про телевизор», — шутит батюшка и, кивнув в их сторону, добавляет: «Пусть останутся».


Пещерный человек к транзистору приник. Он не читает философских книг. Он, как и все. Он хочет тоже выжить. Он хочет правду о себе услышать.


Он рыщет щупом в адской пустоте. Там треск и тарабарщина везде. Там музыка, как будто жарят ведьму расходится кругами по воде. Зигзаг волны его охлещет плетью.


Но притаился где-то в уголке там разговор на русском языке. Пульсирует, как у запястья жилка. Смелей, смелей... Пока его глушилка не перешибла. Многое видал за свой-то век. Туфта ему знакома. Он телевизор вытащил из дома прочь на помойку, продавать не стал.


Противоречья не в его натуре. К транзистору припал, как к амбразуре.


Пёстрое кольцо младенцев — лепечущих, воркующих, орущих... Не так ли св. Владимир Русь крестил?..


20 июня

Мишка, последний сын Улановых, беспрестанно и гулко кашляет, как в бочку. Чумазый, весь в соплях. Я ему травой вытру нос, вроде бы полегче дышит. Сегодня пасёт овец старуха Белонина. Подошла к крыльцу. Мы приглашаем завтракать. Настя: «Пойдём к нам чай пить! Пойдёшь?» Сидя за столом, рассказывает: «Я каши поела, только собралась чай пить, Мишка Уланов в окне. Палец в нос, вытянет и в рот, вытянет и в рот. Мамочки родные, я чуть не вырвала всё обратно. Жаль, хорошо поела».


Американский Pioneer-2 достиг Сатурна. Был запущен шесть с половиной лет назад. Два часа летел через кольца Сатурна. Планета оказалась теплей, чем показывали расчёты. Сильное магнитное поле. Колец семь. Одиннадцать лун. Кольца — метеоритная пыль, но есть и крупные камушки. Аппарат зафиксировал пять ударов по своей обшивке частицами, размером не менее 10 мкр.

Это передают «вражьи» голоса. Весь мир, кроме нашего, разумеется, смотрит сейчас в телевизоры на планету, отстоящую от Земли на расстоянии более миллиарда километров.


Сергей Матвеевич в прошлом году косил на болоте, вдоль канавы. Никто это место не брал, хотя оно близко к деревне.


Некошеная трава — грубая, разная, корова не всякую траву ест. А на прокошенном месте трава выросла уже помягче. Утром Семён Пустов помчался на телеге как раз в то место, под берёзки. Накосил воз. С.М. ему: «Ты никак мой покос загрёб!» «Где?» «А вдоль канавы на болоте». «Он мужик шныркий, — говорит С. М., — лошадь у него под боком. Да я не буду лаяться. Коси, мать тяё».


Цыганка Марья вся чёрная, то ли от природы (цвет кожи), то ли от грязи. Настя, всякий раз её увидев, спрашивает: «А цыганка не кусается?» Любую поклажу тащит на горбу. Увязала своим широким платком охапку хвороста, взгромоздила на спину, платок разорвался. Марья плачет. Я вынес ей верёвку.


Прибежала вчера к С.М.

— Серёга, а, Серёг, не знаю, кто пришёл: Колька аль Васька?!:

С. М. понял, что заявился кто-то из сыновей, а кто — мать не знает.

— Убьёт, аль нет, Серёг? — канючит басом.

Когда кто-то из них вдруг сваливался — из тюрьмы, из бегов — на голову Марьи, она мгновенно исчезала из дома. Боялась, что дети, требуя денег, убьют её. И на этот раз она лесом, Бойнёвской дорогой подалась на Валдай.

А сын Колька, по кличке Бурма, видя, что и на сей раз мать показала ему кукиш, затолкал две перьевые подушки в чемоданчик, с которым приехал, а третью вспорол и распустил по избе... Не будет бегать от сына, зараза...

За этим занятием его застал Коля Белонин, пришёл проведать старого друга, которому писал иногда в тюрьму.

Когда Бурма укатил, мать пронюхала об этом и на автобусе вернулась в деревню.

— Соседи украли, соседи украли, — забубнила она про подушки, страшась выдать сына. В этот же день пришла в магазин и купила две новых подушки, тоже перьевых в шёлковых наволочках, по 9 рублей каждая.


21 июня

Вот и пригодились брёвна, что приволок мне Федя в прошлом году. Буду менять нижние венцы, которые заметно прогнили. Помощничка бы найти... Да в это время сложно: кто на покосах, кто в питомнике... Петр Белонин дал мне два домкрата, которыми я вывесил дом, когда удалял гнилые венцы. Дома в этой местности ставятся на опорных камнях, почва песчаная, лучшего фундамента и не нужно. В правом углу, на камне, под брёвнышком, лежал серебряный образок с изображением Александра Невского. Под тем углом, который в избе называется красным. Лет сто тому назад его положили сюда, под первый венец, чтобы святой Александр, мой, отмечу отдельно, небесный покровитель, участвовал в устройстве дома и семьи. Я его так и оставил на камушке, под новым бревном. Что, опять совпадение? А может, явный знак. Точно такой образок подарил мне отец Александр Мень на моё крещение.


Сосед принёс свежего мяса, вчера зарезали телёнка. Угощает. Я спрашиваю:

— Сколько здесь и почём?

— Два килограмма. У нас многие охотят, да я не продаю. Это уж вам.


Ветер умолкнет, и дождь отлопочет, и в тишине безмятежной слыхать — стены жилья обречённого точит жук древогрыз, новоявленный тать.

Начал он, кажется, с дивных оконниц. Мало нам было мышей и мокриц. Как музыкален его колоколец, словно не жук он, а сказочный принц.

Пилит и пилит, трудяга бессменный. Роет и роет... Видать, овладел прочно своей деревянной вселенной. То-то я здесь поселиться хотел.

Тикают часики не за стеною. В толстой стене — в мирозданье длиною.

И направляют дуплистую ось в стол и в тетрадь, и в скамью подо мною. И самого продырявят насквозь.

Впрочем, и хищникам надобно кушать. Мне же под музыку их не дремать. Он в этом доме затем, чтоб разрушить. Я в этом мире затем, чтоб собрать то, что тлетворным углам не подвластно, что не развеять и в прах не стереть. Пол не прогрызен ещё?.. И прекрасно! Только успеть бы, только успеть. .



19 июля

Месяц ушёл на изготовление сруба новых сеней. Старые — худые, залатанные кое-где дерюгой и по щелям забитые тряпьём. Такую большую работу мне одному было не сладить. Согласился помогать (точнее, помогал я ему) Сергей Григорьевич Волов. Благороднейший человек, скромный, степенный... Работает в лесхозе, сейчас у него отпуск. За месяц сложили сруб, он под горячим солнышком высох и прокалился до звона. Брать черту, вырубать топориком паз (пазить) — поучительная работа для поэта, ибо, по слову Мандельштама: «Поэзия не прихоть геометра, а хищный глазомер простого столяра».

Сегодня день рождения Бориса, моего брата, геолога, а я не смог ему послать телеграмму в тайгу, не мог оторваться от стройки. Рано утром пришёл С. Г., клали последний венец, довольно высокий: подтесать, пригнать. Я даже от завтрака отказался, неловко оставлять одного, а он отказался, потому как «позавтракавши».

Зато с мужиками, что раскатали мои сени в полдня, ох и намучился. Я им и заплатил и устроил обед, как полагается: с выпивкой, с хорошей закуской. А они потом неделю опохмеляться приходили. Знают мазурики, что у меня водка припасена. Какая стройка без водки! Один Толя Поляков чего стоит! Выклянчил у меня не одну поллитру Здоровый, усатый, всегда пьяный, с выпученными красными глазами — вылитый Карабас-Барабас. Ему нет тридцати, живёт с пятидесятилетней Анной, дочерью цыганки.

Ночь. Ни ветерка. Слышно, как рыба брязнула в озере.

Но — вспарывая тишину, грохочет Федя на трелёвочном тракторе. Наверняка ко мне. Изба моя дрожит, мигает свет настольной лампы. Выхожу.

— Нет ли ста грамм?

— Нету, кончилась. Поляков всю выцыганил.

— Заноздрило, а то..


Печкины преображения (Лубочная картинка)


По щучьему no-велению, по Фединому no-хотению стань, печка, комбайном! Поле вспаши, урожай собери, в амбар сложи, заработай Феде на телевизор!

Посреди избы стол стоит. На столе чайник скворчит. Ватрушки с творогом, пироги с вареньем. Полна сковорода котлет. Сидит Федя в кепке, пьёт чай. По ногам дети прыскают.

По щучьему no-велению, по Фединому no-хотению стань, печка, танком! Бунтарей передави, врагов народа излови, океан переплыви. Завоюй Феде весь мир!

В воскресенье под окном трактор тарахтит. Хитёр мужик, запустил мотор, не слыхать людям, что у него в доме делается. Лупит Федя жену смертным боем, приговаривает: не хочу ватрушек с творогом, хочу с бананами!

По щучьему no-велению, по Фединому no-хотению стань, печка, ракетой! Лети туда, незнамо куда, за звёзды, за луну, за ясное солнце. Посмотри — есть ли там Бог?..

Летит Федя на печке, по сторонам поплёвывает, на галактики поглядывает. В левой руке телескоп, в правой руке красное знамя.


31 июля

В городских магазинах пусто: ни пряника, ни картофелины. А на рынке — дороговизна, пучок морковки — два рубля.

На автостанции ходит, неприкаянный, Павля Карташов. Он сейчас, по слухам, не работает, не у дел. Предложил ему заготовить в лесу жердины для забора. Хочу огородить участок. Он согласился и тут же попросил рубль. Мигом сгонял в магазин, строил красноты, дешёвого портвейна. В автобусе сидел королём, громко, на ор, разговаривая с соседом, а над ними всю дорогу стояла баба Нюша, старуха из их деревни. Уступать место женщинам, а тем более старухам, здесь не заведено. Старой помирать пора, а не по базарам шастать.


«Голос Америки» передаёт главы из книги «Русское искусство и американские деньги». Советское правительство распродало 2/3 Эрмитажа, Третьяковки, Русского музея. Продавали во все времена, включая брежневские. Но в зарубежных каталогах были обозначены произведения искусств, находившиеся в России. Поэтому продавали на чёрный рынок, втихую и по заниженной цене. В тридцатые годы будто бы на эти деньги были куплены у американцев заводы и промышленное оборудование. Ушли навсегда многие работы Рембрандта, Шардена, Веласкеса, 23 иконы из Третьяковки и Чудова Монастыря, многое, многое... На моей памяти, в 60-е годы, из Музея изобразительных искусств исчезли все мраморные антики, римские копии с греческих оригиналов. Не понимая причины, я с ужасом обнаруживал гипсовые маски вместо полюбившихся портретов. В последние годы пытались продать оставшиеся полотна Леонардо и Джорджоне. Но уже покупателей не нашлось, никто не хотел участвовать в ограблении народного достояния. Распродажей руководил Микоян, перед американцами цинично оправдывался: мол, вы сейчас картины увезёте, но мы сделаем революцию в вашей стране и вернём их назад. Государственный поэт Василий Фёдоров сочинил поэму «Проданная Венера»: «За красоту людей живущих, за красоту времён грядущих мы заплатили красотой». Рабсила бесплатная, а на «красоту» можно не только станки купить, но и попользоваться ею в удовольствие. Большую часть выручки партийные товарищи употребили на свои нужды, то есть пропили.


19 августа

Родители моего товарища отдыхают в пансионате, на берегу Валдайского озера — бывшая дача Фурцевой. Заглянули к нам перед самым отъездом в Москву. Мы тоже через недели две отчалим, и я обрадовался возможности отправить с ними часть книг. Видя, как я складываю книги в рюкзак, В.В. сказал:

— Пожалуй, рюкзак тяжеловат для нашей машины. Сумочку возьмём, у нас своих вещей полно.

Я смутился.

— Нет, спасибо, сумочка небольшая, как-нибудь справимся сами.

Они приехали на «Запорожце» за пустой поллитровой банкой, переложить сливочное масло.

— Столько продуктов взяли, — жалуется Н.И.,— едим по два завтрака, по два обеда, не обратно же везти!

Всё же сливочное масло решили везти обратно, а банки не нашлось.

Им и в голову не пришло спросить, а есть ли масло у нас, живущих здесь шесть месяцев? И вообще — продукты? Мать в виде гостинца предложила Тане пачку порошкового молока.

— Зачем же нам порошковое, — отказалась Таня, — в деревне ещё не перевелось коровье.


23 августа

Соседка Федосья Фёдоровна не отдала мне клочок земли, что примыкает к моему дому. Этот клочок, четверть сотки, что я хотел вскопать под огород, и остальная земля, соток двадцать, принадлежали бывшим хозяевам Графовым, в чьём доме я сейчас живу. Ф.Ф. оттяпала её тотчас же, как хозяева померли. Она и сама старая, коз уже не держит, покос ей не нужен, но земли всё равно жалко. В деревне слывёт верующей.



Накануне Преображения встретила меня сильно под хмельком. «У нас завтра праздник, Спас, мы со старухами сделали». То есть нагнали самогонки.

Я пришёл к ней с рублём, прошу чесноку. Надёргала пять головок, на рынке цена этому пучку 20 копеек. Протягиваю рубль. Она возмущённо: «Да, ладно да что вы!»И цап, рубль под фартук. Зашёл я к ней не только с рублём. Но и с ведром кукурузной крупы.

— Сколько? — спросила она.

— Да нисколько, берите без денег, мы её не употребляем, а у вас гусей 20 штук.

— Да, гусей много, — подхватила она, — серут, спасу нет.


6 сентября

На горе тарахтит комбайн, убирающий пшеницу. Потарахтит, потарахтит и станет часа на полтора, пока не вернётся машина, ушедшая с пшеницей на элеватор. Я конопачу новые сени, постукиваю молоточком по осиновому долоту. Комбайнёр от нечего делать спустился ко мне. Рассказывает: «Вокруг Шуи корчевали леса, осушали болота, чтобы сеять зерновые поближе к ней, — Шуя главная усадьба, — не тратиться на расстояния. Спалили остатки, пустили технику. Экскаваторы роют узкие канавы, куда закладываются керамические трубки. Это называется дренажировать почву. По трубкам, как по венам кровь, бежит вода со всей округи и должна осушить почву. Экскаваторщикам платят по метражу. Сколько метров прогнал, столько заработал. Бывало, что трубки не подвозили вовремя. Не стоять же и ждать, мать их ети! Экскаватор рыл траншею, делал метры и тут же их закапывал, без трубок. В результате какие-то части полей не дренажируются. Пришла осень. Нагнали тракторов пахать новые угодья. Сунется трактор — зачавкает, зафырчит и заглохнет, и ни с места. А только глубже и глубже уходит в так называемую пахоту — в болотное месиво. Нет ещё у нас таких тракторов, чтобы пахать болото». На эту затею — сведение лесов и осушку болот — колхоз угробил в этом году один миллион рублей.

К повальной бесхозяйственности и воровству люди привыкли. Комбайнёр рассказывает об этом, как о погоде.

Построили новый комплекс — помещение для скота. Полуавтоматика должна бы улучшить жизнь и надои коров. Приняли. За взятку. Строители умаслили приёмщика. Но оказалось — ни печи не работают, ни вытяжные трубы. Стены сыреют. Коровы зимуют на старом дворе.

Два жилых дома строили те же специалисты, что и коровник. Но дома вызвался принимать инженер колхоза, которому теперь коровник придётся перестраивать. Этот неподкупный. Он обнаружил, что в домах не работает канализация. И не принял дома. Пусть доделают. Год доделывают.

Сеют лён. А убирать некому. С картошкой бы справиться... Столько гектаров! А лён, если намокнет, — упадёт, и всё, его нашей техникой не возьмёшь. Мокрый, он годится только на паклю. Но и на паклю возить его невыгодно колхозу. Обойдётся в копеечку и транспорт и уборка. Дешевле павший лён сжечь. И сжигают.


15 сентября.

Второй день хожу на болото за клюквой. Вчера, возвращаясь, проплутал по лесу и вышел с обратной стороны деревни.


Заблудился, надо было к логу от болота взять ещё правей. В сумерках наткнулся на дорогу. Зашагал к деревне поскорей.

Вот уж слышно, как собака брешет, вот и речка и Кривой бугор. Ни огня в деревне... Только блещет Сириус, и светит скотный двор.


Мирно, Боже, как мирно возвращается стадо вечером. Постукивает ботало, покачивается тяжкое вымя. Неторопливо, ритмично — в стойло, к вечерней дойке. За лесом, до деревни ещё далековато, бредут по дороге шесть колхозных коров. Уже темнело, стадо давно пригнали, а эти затерялись: пьяные пастухи не хватились вовремя. Так стало их жалко, этих советских общественных животных, брошенных на растерзание волкам. Их товарки, у кого есть хозяин, давно уже подоены и жуют своё вечернее добавочное сено...

Хмурое небо. Молния над лесом — узел раскалённой проволоки, вольфрамовый клубок.


23 сентября

У Евгении Матвеевны гостит родственница, Екатерина, 70-летняя бойкая старуха. Пришла из Угловки пешком, проделав 35 километров до обеда. «Пришла бы, — говорит, - и раньше, да в Крестцах жила же: того встретишь, другого, как не расспросить!»

«Слава Богу за всё», — часто повторяет она, за что Е.М. на неё нападает: «Чего ты Бога благодаришь, ты советскую власть благодари, она тебя от смерти спасла и сыновей помогла вырастить». «Так сыновья мои болеют и худо живут, потому как неверующие». И рассказала случай, который произошёл у них в деревне. Хорошая иллюстрация к тому каких сыновей помогает вырастить советская власть.

Семиклассник стал плохо учиться. Вызвали в школу родителей: не хочет срезать волосы, отрастил до плеч, грубит, нахватал двоек. Отец — к сыну: с увещеванием, с укором, покричал, а тот — ни в какую. «Не буду стричься!» Тогда отец ночью ножницами порезал ему волосы в нескольких местах. Утром парень подошёл к зеркалу причесаться и обмер: «Ну,отец, я тебе сделаю». Прошёл месяц. Отец вернулся из санатория. Выпили с матерью со встречи. Сын пришёл из школы. «Ну, какие успехи, сынок? Что сегодня получил?» Прилёг на диван, соснуть с дороги, сморённый рюмочкой и домашним теплом. Мать куда-то вышла. Храня месяц затаённую обиду, сын отомстил: всадил спящему отцу в спину нож, да не один раз, а дважды.

Куда его, судить? Ещё маленький. Определили в детскую колонию на четыре года. Вступилась школа: да он, в общем-то, неплохой парень, учиться стал хорошо. Пожалели, вернули через год в школу. Матери пригрозил: «Отцу сделал, а тебе ещё не то отмочу». Пошёл работать. Получил первую получку, ввалился домой пьяный, мать, зимой дело было, в окошко выпрыгнула, в снег. Но теперь его уже судили, уже совершеннолетний, дали 4 года.

Екатерина всю жизнь крестьянствовала, 13 лет работала бригадиром.

— Совхоз наш пропащий. Работать никто не хочет, все поля в каменьях. Камень на камне, другой сверху. Государству мы ничего не даём, на полном его иждивении. А когда бригадиром была, председатель приедет, суёт бумагу: подпиши. По бумаге мы уже посевную провели, а у нас поля и не паханы. Подписывала, куда денешься. Всё равно по их, по-партийному, будет...

Натуральная чистая речь, не порченная телевизором. Я заметил на деревенских жителей этого возраста не очень действует новояз, который они глотают из радио и телевещаний. Как-то, конечно, действует, обкатывает исподволь, но самобытность языка коренится глубоко и медленно поддаётся, как гравий, обкатываемый в гальку. У молодёжи уже не речь, а болванка. Старики умрут, и некого будет слушать. Кое-что из её разговора я запомнил: «У нас автобусы хромают. Ни вчера, ни сегодня не было». «Серпом цапнуть». «У колхозника в Белоруссии много земли, не то что у нас. Да и земля жирная, не сравнить. Жито вырастит, не перегнуть. А у нас — лепестина клевера, лепестина овса, лепестина ржи, лепестина картофи». «Города едят, а в деревне так сидят: ни баночки, ни тушеночки, всё на экспорт». Очень правильно произнесла это иностранное слово.

Бедная Е.М. разъярённой шавкой бросается на защиту советской власти Она библиотекарь, через неё направляется свет культуры в деревню, она мракобесия не допустит.

— Верить можете, сколько хотите. Хоть лоб себе расшибите. А пропагандировать нельзя. Атеистическую пропаганду может и должен вести каждый гражданин Советского союза, а религиозную — нельзя.

— Вроде несправедливо выходит, — пытаюсь я возразить. А она натасканно и проникновенно:

— Государство должно свои границы блюсти. Кем бы я сейчас была в старое время! Милостыню просила бы по домам.

Вон, как у нас сейчас живут. Федя — миллионер. В посевную по 800 рублей заколачивает. Телевизор есть, мотоцикл есть, в любой момент машину может купить, да она ему не нужна; у детей велосипеды, часы. А начнёт пить, всё спустит, и телевизор пропьёт.

— Так с чего же он пьёт?

— А с достатка. Государство его балует. И детей, что сейчас привозят на автобусах картошку убирать на поле, тоже балуют. На автобусе туда, на автобусе обратно. Горячий обед им в бачках на поле. А они, вишь, не умеют хорошую картошку от плохой отличить. Всё в кучу валят. А в поле половина урожая остаётся. Бригадир говорит, мы сейчас поле только зачерняем. А пройтись ещё раз, столько же соберёшь.

И так далее, и тому подобное. И скучно, и жутко это всё слышать. Вывод один: распустился народ. Нужна народу палка. Будет, будет тебе палка, по которой ты скулишь.


Сталин встал на ветровом стекле. Тягачи, свирепые КАМАЗы с грохотом проносят по земле оспину неистребимой язвы.

Позабыл беспамятный народ — пропил память или же отбили, — мало вразумляли нас, гноили, в джезказганы загнанных, как скот.

Или, отродясь ослеплены, божество мы ищем в позументе? Позабыли, как он полстраны заживо замуровал в цементе.

А водитель — молод, белозуб. Чёрной лапой поправляет чуб конопляный – из-под шапки пляшет. Знал бы он, дурила, что за труп над кабиной поднял, жизнелюб!.. Да и кто ему о том расскажет!..

Огрызнётся парень: «Чёрта с два! Ну, сажали, ну, верёвки вили, а зато при бате воровства не было такого, да и пили, говорят, поменьше... Нет, нужна власть... чтобы которая сильна... Кой-чему тогда и нас научит... »

Ох, ты Русь, родная сторона! Тёмная могутная спина просит палок... Просит и получит.


По всему видно, что Е.М. поручено особое наблюдение за деревенскими жителями. Уж слишком бойко парирует она всякое недовольство с их стороны. В магазине, например, кроме водки ничего нет. Хлеб — два раза в неделю и то с перебоями. Но она уверяет меня рьяно, что виновата продавщица, не заботится, ей пенсия идёт, а здесь приработок, и наплевать на план.

То, что она осведомитель и пишет доносы, знают многие. Виктор-пастух как-то шепнул мне: «Её здесь боятся больше, чем бригадиршу».

Поосторожней с ней. Спаси Бог. Спаси, Господи, Россию!

Как ей стряхнуть с себя этих борзых и легавых...


26 сентября

Мягкий, пасмурный, настораживающий день. Уже совсем рыжие лесные опушки. За бобровой плотиной, куда мы летом ходили по ягоды, набрёл на раскидистые кусты калины.

Роскошная неряшливость леса. Седые метёлки кипрея, остро, как йод, пахнущая опаль, ржавые джунгли папоротника. Вдоль дороги тянется картофельное поле. Его сейчас убирают студенты. Девушкам в куртках и коротких юбчонках опасно рисковать, нагибаться при пронзительном ветре. Они и не нагибаются. Привязали вилки к палкам и вилкой в картошку тырк и в ведро, в другую тырк и туда же. Очень скоро загниёт в погребах такая меченая картошка. Да и кроме того много остаётся. Я думал, камни лежат на поднятых бороздах. Нет, картошка — крупная, чистая, которая не попала им на вилку. В местной газете прочитал, что 30% процентов остаётся в земле, враки: все 50, а то и больше. Там и тут сверкают брошенные целлофановые мешки. Рваные, никто их никогда не подберёт. А ведь они не гниют. Валяются и дерюжные, тоже рваные. И повсюду вёдра, продырявленные в днищах, тоже никому не нужны.

В магазине — голые полки. О, маргарин! «Это маргарин или масло?» «Ишь ты, масло! — отвечает какая-то баба, — нынче масла погода не красна.»


Полдня собирал клюкву. Пасмурно, дождливо, корявые голые стволы на болоте, потерянно кричит кукша. Кислая до слёз — сиротская ягода клюква.

Издалека, с горы, заметно красное платьице Настеньки.

— Настюшка-аа-а!!!

Красный лепесток срывается с места и летит навстречу, сверкая босыми ножками. Это по камням и колдобинам! Летит босая, не разбирая дороги. Присела, отдышаться, наверное. И снова вниз, что-то лопоча и восклицая. Влетела в мои распахнутые руки, прижалась к щеке головёнкой...


1981 г.



18 июня.

В Новотроицком застала нас гроза. Мы с Настей нырнули в чью-то калитку и прижались на крылечке под ветхим козырьком. Когда дождь стал стихать, отворилась дверь и вышла хозяйка.

— Заходите в дом, тут замочит. Он скоро кончится, вон, я клюшку выбросила.

На траве перед домом валялась кочерга .Женщина «выбросила» её, чтобы укротить грозу. Дождь и впрямь скоро перестал.


26 августа

«Голос Америки». Ясная слышимость. Войяджер-2 со скоростью 59 000 километров в час покинет Солнечную систему и через 40 000 лет достигнет созвездия Малой Медведицы. Минуя Сатурн, возьмёт направление на Уран, затем, используя магнитное поле Урана, как бы опираясь на него, развернётся к Плутону. В районе Сатурна траектория корабля немного изменилась из-за сильного магнитного поля планеты, что не было учтено. Но посланный с Земли радиосигнал выровнял его курс. Войяджер-2 беспрерывно посылает на Землю цветные фотографии.

Во всей деревне ни огонька. Послегрозовая тишина. Слабо и запоздало капает с крыши. В сторону леса прошла машина, рассыпая по замершей деревне разноголосый пьяный мат. Минут через тридцать едут обратно. Снова мат и рычание мотора в гору. Остановились. Ругань усилилась, хлопнула дверца машины. Я вышел к калитке. Пьяный голос: «Где здесь Новотроицы? Как проехать?» Я объяснил. Пока шофёр выяснял дорогу, к нему в кабину из кузова перебрались люди: холодно в кузове, да и мокро. Шофёр стал их материть и выволакивать. Завязалась драка с пьяным стоном и хрустом. На землю вывалился человек, следом полетел мешок. Потом погасли фары, и ещё острее стала слышна ругань и треск драки.

Долго они в темноте рычали и мычали, наконец поехали, оставив одного за бортом, который тотчас исчез.

Утром на этом месте я нашёл рваный пиджак и сумку. И несколько рыбин, уже расклёванных воронами. Видать, пострадавший — рыбак, возвращался с уловом. На остановке автобуса — мужик, сидит на корточках. Излюбленная поза мужского населения в СССере. Лицо — сплошной кровоподтёк. «Ты рыбак?» — спросил я. «Рыбак», — промычало в ответ. «Твой пиджак валяется на дороге?» Мужик схватился и побежал, грохоча резиновыми крагами.

На рассвете он постучался к Воловым: «Пустите на печку погреться. Я у вас в дровах спал. Мне в Валдай надо». Таня Волова пустила на печку и потом дала на автобус 45 копеек. «Как раз на две кружки пива», — шутит Сергей Григорьевич, её муж.


Редкостный человек водитель автобуса. Он работает на нашем маршруте. Приезжает в Новую дважды в сутки. Точно по расписанию, ни на минуту не задерживаясь.

На дороге стая воробьёв, он гуднул заранее — воробьи врассыпную. Разговаривает сам с собой: «Тоже пользу приносят. Во время уборочной море раздавленных воробьёв на дороге. А гусей не люблю: важничают».

Дорогу перебежала курица. «Стояла бы на этой стороне, нет, под самыми колёсами надо проскочить. А потому, что к дому».

Народу сегодня набралось много. Сзади идёт пустой совхозовский автобус. Наш водитель посигналил, вышел из кабины, договорился чтоб часть людей взял совхозовский: зачем же в толкучке мучиться?»


В городе нет водки. Мужики набрали красного вина. Сидят в скверике, вертят в руках бутылки, разглядывают этикетки. Как книголюбы редкое издание, так они подробно исследуют свои трофеи. Один отколупнул пробку, достал из кармана масленый пирожок. Далеко запрокинул голову и влил содержимое бутылки в своё горло, как в раковину — без малейшей задержки.


2 сентября

Кошка гостей намывает. Откуда такая примета? Кошка совершает эти манипуляции обычно после еды. После вкусной еды делает это дольше и тщательнее. Потому что во вкусной сильнее вымажется, и слюноотделение обильнее, а она его использует с толком. А когда кошка могла всласть наесться? В праздники, в канун праздников, в ожидании гостей. Вот она их и намывала.


24 сентября

Мухи, вовсе не сонные, спариваются у меня чуть ли не на голове. А вот сам я становлюсь сонной мухой в душной избе, в которой я сегодня вдобавок попрыскал хлорофосом. Нет от них, окаянных, спасу.


Сегодня порхал редкий снежок. А в остальные дни – сухо, холодно, ясно Днём в натопленной и проветренной избе на полу сияют три окна. В одном сидит кот, распушился и мурлычет на последнем стеклянном солнышке


13 октября

Дивный день — сухой, морозный, яркий. На поле стадо, за ним два костерка, от которых низкий дым тянется в одну сторону.

— Витька, ломай кнут, — кричит один пастух другому, — завтра уже не выйдем, уже не будем пасть.

С лошадей сняты путы, и они носятся по скошенному лугу вольные и дикие, как их далёкие предки.


14 октября.

Уже морозец выбелил траву, и она хрустит под ногами, как ломкий мох. Уже никто не выгоняет скотину. Нет, кто-то рискнул. Баба Лена идёт за своей бурёнкой, разговаривает на языке, понятном лишь им двоим. «Куды-на-па-ще-ды-бу». Смотрит из-под ладони против солнца на моё окошко.

— Здравствуйте, — говорю, стоя на крыльце и ею явно не замеченный.

— Здравствуйте, здравствуйте, — оборачивается она на мой голос, — так вы один тут кочуете? И правильно, никто не мешает.

При ясной погоде лес отзывчив. При пасмурной, в ненастье, влажная подушка воздуха глушит звуки, в том числе и лай собаки. Стало потише. А то лес стоном стоял от непрерывного лая и посылал мне обратно переливчатые долгие октавы.


15 октября.

В дверях Федя: «Можно?» И встал на пороге.

— Здравствуй, — говорю ему, — я вообще-то занят. — Ну, я всё же зайду.

Пьяный. Совесть мучает о долге, десятирублёвом с прошлого года. Да я ему за эти муки ещё бы пол-литра поставил.

— Я бабе летом говорил, когда твоя за молоком ходила, что должен тебе. Не знаю, рассчитала она или нет?..

— Забудь, Федя, сочтёмся. Водки у меня нет, а давай пообедаем, время к тому.


В телогрейке, промасленной, как тракторное железо, сел за стол. Кепку, однако, снял, положил на печку. Раза два тыркнул вилкой отложил. Картофелину брал чёрными пальцами, окунал в минтайский соус, а потом вместе с рыбной крошкой стянул с блюдца, как чай.

— Мои рычаги, — говорит, — руки. Я газету начну читать, засыпаю. Голова не варит. Слыхал, наверно, я второе место по району на уборочной занял. В среду премию будут давать. Спрашивают, чего купить? А чего мне купить? Часы есть. Настольные тоже. Рубаху шерстяную? Да у меня рубах, как сена в сарае.


Почта. Отправляют посылки.

— Нюрка, соскобли старый адрес с покрышки. У тебя с обеих сторон. Или в мешок зашей. Много раз твой ящик ходит. Что посылаешь?

— Клюквы у Натальи наношено.

— А я хотела луку напихать, а ягоды в мешочке.

— А ты, Мань, всё картошку. Неужели в Москве картошки нету?

— Пишут, в магазинах гниль одна. А у меня чистая, как яблоко.


7 ноября

Лето отхлынуло и подарило окно на закат. Сам я его пропилил в пятистенном закуте. Пусть на деревню не смотрит и радует взгляд. И вечерами дозволит припасть, как к цикуте.

Пьёт бригадирша цикуту свою из горла. Пьёт главмеханик по-чёрному — местный философ. Наша пустынная местность себя изжила. Господи, что-то здесь вырастет после колхозов...

К нынешней, к этой, уж точно душа не лежит. Всё раскурочено, выкорчевано с корнями. В брошенном тракторе праздничный ветер свистит, поле озимое дружно засеяв камнями.


Ноябрь

Отбирают у меня дом местные власти. Сначала об этом известила письмом в Москву Евгения Матвеевна. Чуть позже пришла повестка явиться в районный суд города Валдая. Я засобирался, очухавшись от первого удара, решив всё же не сдаваться и попытаться дом отстоять. Для этой цели взял письмо из группкома литераторов, который ходатайствует за меня. Денег у меня ни гроша, даже на дорогу. Я уговорил моих друзей, членов Союза писателей, Сашу и Лиду Тихомировых, поехать повыступать в Валдай от бюро пропаганды. Дело для них привычное, в Бюро пропаганды они свои люди, и я, третий, ещё не член Союза, в их компанию вписывался — Бюро пропаганды такой состав не смущал. К тому же, думал я, наши публичные выступления в городе наверняка не пройдут мимо начальства, и это, может быть, повлияет на решение суда.

Приехали утром, и я со станции позвонил Прокопьеву председателю исполкома, тому самому, улыбчивому, который три года назад так безболезненно разрешил мне купить дом. «Ну» вместо «Здравствуйте», — отвечает он на моё приветствие. Объясняться по телефону не стал, а назначил придти завтра и вот что поведал при встрече.

Вокруг Валдая стали строить коттеджи московские предприятия. Куда зачастили начальники, с бабами, с водкой. А один отгрохал терем на берегу озера — всем на загляденье, а точнее, на зависть В конце концов журналистка из Новгорода накатала статью, прокуратура стала проверять документы на покупку домов. Правительство продавать дома не разрешает, а местная власть продаёт. Непорядок. Районные власти тут же наложили в штаны и мгновенно приняли решение: договоры — расторгнуть. На этой волне, а точнее, под волной оказался и мой случай. Всё это он поведал мне тусклым жалостливым голосом: закон есть закон. Под конец вспомнил, что вчера ему звонил судья Владимир Урылович Базыров. Спрашивает: «Ну, как с Зориным? Что будем делать?»

В этом «что будем делать?» всё наше судопроизводство. Судья Базыров — пешка, винтик, а закручивает винтик партийная власть. Он стоит перед ней на цырлах и накануне суда осведомляется: судить или миловать? Приговор председатель вынес заранее: судить. В суд можно было и не идти, но я пошёл и произнёс речь, и судья сочувственно кивал башкой, и народные судьи, и прокурор понимали, что позорно отнимать сотку земли у поэта, который хочет жить в России. Но — Прокопьев не разрешил.

В коридоре суда, в уголочке, на краешке деревянного дивана примостилась Евгения Матвеевна. «Ой, А.И., стыдно-то как! Я ведь ни разу в жизни не судилась, ни разу меня ни в чём не обвиняли.... Возьмите деньги назад, вот, я их привезла с собой, возьмите, возьмите... ». Но я деньги не взял, повременю покуда...

Поговаривают, что в Валдайском районе завышенные нормы радиации. Источник — завод «Юпитер», выпускающий оптические приборы, которые обрабатываются радиоактивным порошком. Мы выступали на этом заводе. Громадные коридоры вымазаны до потолка серой краской. В красном уголке, как в бане, стены выложены белой плиткой. Все люди в белых халатах. Белые-белые, без кровиночки лица. Анемичную бледность я давно заметил у горожан. Бывали случаи, когда выкупавшийся в озере человек внезапно заболевал и умирал от непонятной болезни. У одного мальчика после купания стали непомерно расти кости, особенно голова, и он вскоре умер. Может быть, это промыслительно, что советская власть вышвыривает меня отсюда. Может быть, её произвол спасителен для меня и для моих детей? Правда, мы редко купаемся в Валдайском озере, больше в маленьком, с Валдайским никак не соединённым. И миазмы «Юпитера» к нам за 25 километров не доходят... Всё же заграждает фильтр сплошных хвойных лесов.

В библиотеке, в читальном зале оказалось три человека, объявление, повешенное заранее, никого не привлекло. Заведующая библиотекой, у которой мы вызвали доверие, сокрушается: «В этом квартале мы получили 34 книги из Учколлектора. Семь художественных, остальные политические. Я им объясняю, читатели просят художественную литературу, политическая пылится на полках и занимает две комнаты. А мне отвечают — ваше дело просвещать читателя политически».

Выступили мы и в интернате перед детишками. Сиротские худые лица. Девочка, пишет стихи, смышлёный взгляд, смотреть на неё страшно: глаза расположены асимметрично, один выше другого. Как на портретах Целкова. Во многих окнах выбиты стёкла. Тепло в единственном классе, где мы выступали. Сиротливость — от холода, от серого цвета, от замусоренных колоссальных коридоров, по которым ребята снуют, как мышки.

Государство отпускает в день на одного сироту 39 копеек. (Для сравнения: батон белого хлеба стоит 13 копеек). Все в одной серой одёжке. На старшеклассницах белые фартучки, суконные, а не шёлковые, как у городских школьниц в этот праздничный день. Какой сегодня праздник?

Приехав в Москву, мы решили собрать детскому дому книги и попросили участия Союза писателей. Писательское начальство сочло эту благотворительность излишней.


1982 г.



Весной я всё же решил ещё раз попытать счастья. Поехать в Новгород, к самому высокому начальству — первому секретарю обкома. Тем более что в обкоме главным снабженцем работал брат жены моего друга.


Ров под стенами Новгородского кремля зарос бузиной — высокими ветвистыми деревьями. В печальном Волхове отражается хмурое небо. Вдали, за серым заводом, в серой дымке — Юрьев монастырь.

К 1-му секретарю я не был допущен, не сподобился видеть его венценосного лика. Меня принял его сатрап — секретарь по идеологическому сектору — принял после тщательной проверочной процедуры. Занималась ею секретарша, грудастая румяная барышня. Прочитав моё письмо, содержащее просьбу, она спросила мой адрес, закрыла плотно за собой дверь и долго вела переговоры… с кем? С местной гебухой, что ли, подтвердившей мою личность? Наконец вышла и попросила подождать до 11 часов, для чего отвела в соседнюю комнату, предназначенную для ожиданий. Я переодел брюки, побрился и открыл Священное писание: где, как не здесь, его и читать!

Ровно в 11 резким металлическим голосом заскрежетал радиодинамик, назвавший моё имя и отчество. Вошла секретарша и предложила следовать за нею. По красным коврам и мраморным ступеням мы поднялись на третий этаж, минуя оловянностоящих на каждом этаже милиционеров. Мёртвые коридоры, портреты вождей.

В длинном кабинете из кожаного кресла навстречу мне поднялся приличного вида человек. Ничего обещающего на его лице я не прочитал. Доброжелательно объяснил мне то же самое, что и перед судом председатель райисполкома Прокопьев. Посетовал на «терем», негоже выделяться в нашем равноправном обществе, тем более домам в деревне. К тому же в стране взят курс на укрупнённые хозяйства, чтобы обеспечивать и сле-дить в основном за центральными усадьбами. А Новая деревня неперспективная, лет через пятнадцать её снесут. (Здесь ещё земельная проблема. Колхозные земли вконец истощились, и власть положила глаз на хозяйские участки, на «планы», которые крестьянин каждый год удобряет навозом. Главный идеолог так и сказал, проговорился: «нам их планы нужны»). Так что и рад бы помочь, да не имею права. У нас таких просителей тысячи. И заслуженных людей среди них много. Узнай они, что вам разрешили, жалоб и хлопот не оберёшься... (Я подумал: тысячи просителей не убеждают народную власть учесть их просьбы.) Дачные участки мы даём, это пожалуйста. «Люди в городе звереют от тесноты, рвутся на волю, а вы им отводите загон в 4 сотки», — возразил я решительно. Идеолог согласился и вспомнил Юрмалу, где отдыхал недавно. Как там дома мирно соседствуют, сосны никто не рушит на дрова, вокруг чисто — ни бумажки, ни битой бутылки. «У них традиции глубокие, которые ещё не совсем расшатаны», — уточнил я и рассказал уличный эпизод. Вдоль газона прогуливается хозяин с собакой. Собака остановилась за естественной надобностью, после чего хозяин вынул из кармана бумажку и собрал в бумажку то, что она выложила из себя на газон.

«Да... Культура... — качнул головой мой собеседник и посочувствовал: — Вы как-нибудь живите там, может, пропишитесь. Это мы не возражаем. Могу позвонить в райком....»

Это значит, если я решусь выписаться из Москвы и жить в деревне, а местные власти не поймут и не примут моей жертвы, он готов позвонить в райком, облегчить мою участь.

Простились.

Уже на выходе, уже получив бронь от обкома на Таллинский автобус (с паршивой овцы хоть шерсти клок. Для них всегда есть бронированные места), я спросил у той же секретарши: «На каком этаже находится управление торговлей? Я хотел бы навестить Тофика Ж., с которым хорошо знаком». «О, так он друг Цалпана», — восклицает барышня и тут же соединяет меня с Тофиком. Снова поднимаюсь, снова оловянные милиционеры на лестничных площадках, такой же красный коридор, такая же дверь. Сестра Тофика замужем за моим другом (суданским поэтом Гили Абдель Рахманом). Тофик — азербайджанец, любезен и обходителен по-азиатски. «Это, считайте, визит вежливости, — говорю я, — побывать здесь и не заглянуть к вам...» Зимой я писал ему, и он, заручившись обещанием начальства, ответил, что поможет. Но, видимо, руки коротки.

— У кого вы были?

— У Цалпана.

— И что?

Я покачал головой.

— Дело в том, что именно он и обещал мне помочь, — говорит Тофик и исчезает за дверью.

Минут через 30 возвращается. Потребна санкция самого, то есть 1-го секретаря обкома. «Нет ли с собой вашей книжки, чтобы поднести Первому с автографом?» Увы. С собой только вёрстка первой моей книжки, где,правда, чёрным по белому написано, что я большую часть года живу в деревне Новгородской области. Но, может быть, есть какая-нибудь моя переводная в местном магазине? Тофик звонит Цалпану, спрашивает: «А переводную можно?» «Можно, — отвечает главный идеолог, —только чтобы фамилия его была и автограф».

Увы, на жиденькой магазинной полке нет моих переводных опусов. Стой, стой, стой... а это что? Так и есть, Тхайцухов! Правда, здесь переведена мною лишь одна поэма. Но зато поэма хороша и чуть ли не в полкниги величиной.

Теперь меня к Цалпану сопровождает Тофик, и я пред его светлые очи выкладываю Тхайцухова и свою вёрстку. Без тени смущения, как будто мы с ним и не прощались, он предложил мне сесть и стал разглядывать вёрстку, вид которой явно не товарный. А мне жаль её отдавать. Вдруг книга не выйдет, останется у меня хоть вёрстка... Я пытаюсь его припугнуть: «Здесь есть стихи, которые не прошли цензуру, то есть идейно сомнительные...» Остановились на поэме, которую я недвусмысленно подписываю: «Надеюсь на то счастливое время, когда мне не придётся переводить с абазинского, татарского, кабардино-балкарского, а тихо жить в деревне Новая Валдайского района и работать на благо Отечества».

Презент и моё заявление были представлены Первому после обеда (после обеда — надёжнее), и Цалпан сообщил по телефону в кабинет Тофика: «Всё в порядке, решение положительное, документы пошли в Валдай по спецпочте». Тофик подытоживает: «Ты теперь будешь в районе видная фигура, если сам Первый секретарь за тебя хлопочет. Его виза выше закона. Что закон! Закон — тьфу! Его подпись — закон».

Живёт Тофик в роскошной двухкомнатной квартире, забитой продуктами, иностранными шмотками, вещами и вещицами. Слушает только «голоса» («Немецкую волну», «Голос Америки»), что меня порадовало. Со мной откровенен, но многого не знает из советской истории. Зато сейчас всё видит: низость и обман сверху донизу, где и сам не последнее звено. Уезжать в Азербайджан не собирается, а упорно рулит в сторону Москвы. На Валдае хочет построить дом. Это ему сделать просто, как подуть на одуванчик. Шутка ли — главный купец в области! В наше время хронического дефицита всё может достать. От комбикормов до полевого бинокля. Утром на его машине мы покатили в Новую, чтобы заодно присмотреть местечко для его будущего бунгало. Он любит порассуждать, как выражается, «о философских материях». Впрочем, человек неглупый, знающий себе цену, которую подаёт с восточным самолюбованием. Место мы нашли. Над крутым склоном Валдайского озера, неподалёку от разрушенного храма, где когда-то стоял дом помещика. Оставшийся фундамент давно заплыл кустистым дёрном. С таких высот писались шедевры, вроде левитановского «Над вечным покоем»…


Простившись с Тофиком, я заглянул к деду Тарасу — крайний домик вУжине, — от которого мы впервые узнали о Новой деревне. В кухоньке старуха спокойно переспрашивает: «Дедушка? А дедушка аккурат как три года помер. Завтра как раз и помянуть надо бы. На свой день рождения перехватил красненького, кровоизлияние в мозг и — готов. «Бабка, а, бабка,» — позвал он вечером. — «Чего?» — «Я обосрался». А я под него газеты подложимши, Женюшка, медсестра, научила. Он опёрся на локотки, задницу поднял, я из-под него всё вытянула, вымыла его и сама легла. Свет не гашу. Сколько проспала, не знаю, на часы не поглядела. Проснулась, вижу, костель стоит на полу и рука на нём. Подошла, а он и не дышит. Весь красный, налился. Я руки склала на груди, одеялом лицо покрыла, свет опять не гашу. Ау самой грудь схватило. Как же, товарищи! мой помер... В конце-то он уж совсем плохой стал.

Штаны, бывало, сам не натянет. Одна соплина (штанина — A.3.) на ноге, вторую никак не поймает. Всё хотел на текунок сходить, в ложбинку. Там водичка целебная, особенно для глаз. А я накануне сон видела, печку будто топила — к печали. Да... Так вот и похоронили дедушку, товаришша моего...

Тогда-то я ещё в могутах была, стопочку выпивала. Грудь здорова была. А теперь что — оханьё да крёханьё. В прошлом году, на Троицу, гости приехали из Москвы. Мне — выпей да выпей! Зять возьми и ковырни из бутылки в стакан — полный. Я выпила. А назавтра — ой, тошнёхоноко, ой, смерёдушка, ой, грудь схватило, ой, Царица Небесная. Гости уехали, я осталась одна, маюсь. Сноха-то моя така собачливая... Живёт в Новотроицах, а никогда не заглянет... В поле пошла, птюшечки поют, ау меня слёзы катятся».


Сегодня утром сижу на крыльце, перед глазами далёкие ели берендеевского леса. Вдруг влетает «Жигуль», и в нём Тофик, сам трёх. В третьем узнаю человека, которого приметил в обкоме партии. На одном из этажей рядом с милиционером маячил мордатый мужик, угрюмый и набыченный.

— Я вас хорошо помню, в обкоме встретил, — не сдержал я своего удивления.

— А, это мне втык делали, на ковёр вызывали. У меня зрительная память плохая. Пока с человеком пять раз не выпью, не запомню.

Оказался начальником леспромхоза. Тофик привёз его на «место» — оценить, прикинуть, подсчитать. Я воспользовался случаем и поехал с ними в город. И снова началась цепь замечательных совпадений, продолживших ту, первоначальную, приоткрывшую мне чудесную помощь свыше.

Сначала, разумеется, к секретарю парткома. Квадратная челюсть, квадратная голова, квадратные чёрные очки. Принял сразу, как только обо мне доложили. Очень у них гостеприимно получается выходить навстречу гостю из-за стола. Необычная для их сана и вида церемония.

— Ну, что ж, давайте, живите. Может, кружок журналистов будете вести при школе или в городе.

— А почему бы и нет?

И про себя: уж я их научу правду видеть, будущих журналистов...

Забегая вперёд, скажу как однажды мы выпивали втроём: он, я и начальник леспромхоза. В каком-то полемическом кураже я прочитал им стишок:


Вы гражданку судите напрасно.

Никакой она вам не злодей.

Если не украл у государства,

Украдёшь у собственных детей.


Оба опешили, не знали, как реагировать. Подвёл я каждого. Такое сказануть при свидетеле. Случись что, третий-то слышал, придётся свидетельствовать.

Смутил я их, лучше бы такое с глазу на глаз. Как мне Тофик про разные бесчинства. При свидетелях он о бесчинствах не заикается.

Председатель райисполкома встретил не так приветливо. Молодой малый, говорит отрывисто, высоким голосом, как будто тявкает. Ему тоже звонил Цалпан, проинструктировал, какого содержания заявление я должен оставить. Деталь важная. В заявлении должна быть зацепка, чтобы в любом случае меня можно было щелчком сшибить.

— Вообще, мы нарушаем закон, делаем это в порядке исключения, учитывая вашу профессию, — протявкал он, снижая голос до сожаления, мол, на преступление идём...

Вызвал заместителя, и мы с ним стали искать по телефону Молофеева, могущего выдать мне одну сотку земли под дом. Всё те же инстанции, та же карусель.

Зампредседателя знаком с отцом Арсением. Он однажды зашёл в храм по своим административным делам и, не зная, как обратиться к священнику, смущённо топтался возле свечного ящика. Отец Арсений сам подошёл к растерявшемуся чиновнику и протянул руку. Тот обрадовался, как утопающий — жердине, и, ухватившись обеими руками, затряс её.

Он слегка заикается, пальцы, перелистывая бумаги, дрожат, как у сильно пьющего человека. Во взгляде подавленность, но и расположенность к незнакомому человеку какую я часто замечал у алкоголиков.

Молофеева мы нашли внизу, на первом этаже, и он написал очень важно и неохотно записку Тане, своей секретарше.

— В тот раз вы судились, я выговор схлопотал, Прокопьева в сторону, а мне выговор.

Стоявший тут Попов, который теперь руководит на месте Прокопьева заверил: «С ним решено, с ним решено». То есть со мной.

Я торопился на обратный автобус, чтобы не ночевать в городе. И поспешил к секретарше Тане, пробежав три километра минут за пятнадцать. Успеть, пока Молофеев на совещании. Она должна выдать земельную справку. Но Тани не оказалось на месте: в магазин привезли масло. Но вот, наконец, с кульком масла является Таня, справка у меня в руках и я, снова бегом, к Молофееву за подписью. Успел. Совещание ещё не кончилось.

И тут я обнаружил пропажу своей записной книжки, этой книжки, где описан визит в обком и многое другое. Я живо представил, как Таня, намазав хлеб маслом и откусывая его, разбирает мой почерк и листает страницу за страницей... Номер её телефона не отвечает. Зачиталась Таня, за уши не оттянешь, будет, что поведать начальнику.

И снова трёхкилометровая дистанция приёмная Молофеева, за столом в уголочке Таня, а под стулом возле дивана дремлет моя записная книжица.

В сельсовет распоряжение пошло по телефону, по той же проторенной столбовой, чтобы никаких подписей. Председатель сельсовета Случкина заартачилась: «Я документов оформлять не буду, пусть письменное разрешение дают. А то как в прошлый раз... Пусть через нотариуса заполняют, а я не буду». Я набрал номер телефона её начальника, объясняю причину и передаю ей трубку. Первые её слова «Не буду, и всё». Потом пауза, слушает. Потом: «Что мне нужно делать?»

Ей нужно было оформить мне договор. До автобуса оставался час, она пошла домой, якобы за бланком. Без пяти два, её нет, подходит автобус... Придётся завтра снова приезжать в Шую.

— Ну что — встречает меня на остановке в деревне Евгения Матвеевна — можно поздравить, есть договор?

— Нет. Завтра с вами поедем.

— Едрить твою мать! — восклицает женщина.

И вот мы снова в Шуе, сельсовет замкнут, а дом Случкиной открыт. На цепи рвётся, неистовствует собака — воплощение моей неудержимой ярости. Наполовину вымытый пол, ещё мокрый, ведро с тряпкой. Спряталась Случкина, завидев нас.

В Шуе на почте я дал телеграмму Цалпану, и на следующий день секретарша Галя прибыла на утреннем автобусе с договором в портфеле. Кликнули меня, Евгению Матвеевну — Гале на этом же автобусе уезжать, — и у всех на виду, под раскидистым вязом, мы поставили свои подписи. Толпа новодеревенских пассажиров, перестав калякать, воззрилась на процедуру.


2 июня

10 дней как мы в деревне. Впятером, зимой родилась Полина. Неделя ушла на уборку дома, двора, на мелкий ремонт, на огород, который закладывал на сей раз по целине, рядом с домом. Вытаскал вёдер двадцать кореньев и столько же камней.

Все дни вскляночку были заняты «бессмертным» бытом. Как только отсеялся, взялся за переводы долганской поэтессы. Примериваюсь, топчусь, приглядываюсь... Совершенно слепые подстрочники. Чтобы как-то войти в атмосферу долганской жизни, перечитываю В.Г. Тана, много писавшего о Чукотке. Надеюсь, что Таймыр от Чукотки удалён не дальше, чем долганы от чукчей. И там, и там Север. Хоть пейзаж, хоть погоду подсмотреть,— чего нельзя извлечь из подстрочников.

Переводы спасают нас. На полученный аванс мы накупили продуктов, смогли нанять машину и как-то, строжайше экономя, расходуем остатки аванса здесь. До осени, конечно, не дотянем, но можно одолжиться у отца Арсения, в полной уверенности, что в октябре получу 60% гонорара и расплачусь с ним.


Уже собираются в стайки местные и приезжие на каникулы ребятишки. Страшно видеть, как обнажён в них до крайности разрушительный инстинкт. Убить шмеля, разметать построенный из кубиков город, оторвать головы всем цветам. «Всем-всем-всем!!!» Так и сказал внук Карташова Павли, когда я пожалел проступившие на припёках веснушки мать-и-мачехи. «Всем головы оторву. Всем-всем-всем! И тебя не боюсь!» — огрызнулся трёхлетний малыш.

Мать прижила его, не помня с кем, когда Павля отбывал тюремный срок. С этого «приблудка» — Павля иначе его не называл — и началась в семье распря. Он стал лупить обеих баб — жену и дочь, запил, попал в больницу, потом снова на год в тюрьму, и теперь живёт отдельно, бобылём.

В прошлом году он помогал мне пилить лес и забыл у меня свой топор. Так и не пришёл за топором до осени. Я, уезжая, передал инструмент соседу, а у того топор спёрли. Он должен был бы сказать Павле о пропаже и отдать свой. Но то ли позабыл, то ли не посчитал нужным. И вот теперь, встретив меня в магазине, Павля прохрипел: «Топор-топор-топор!» Искореженное лицо его перекосилось ещё страшнее.

Как-то утром слышу: мирная беседа, мат-перемат, под моим окном. Его голос и пастуха Виктора. Значит, Павля в подпасках. Выношу ему обёрнутый в тряпицу новый топор.

— Здорово.

— Здорово-здорово, — отвечает скороговоркой, чуть заикаясь. И протягивает трёхпалую лапу.

— Хоррроший топор, — оценил он, — пусть полежит под брёвнышком, вечером заберу.

Вечером шагает впереди стада, ходко, прямиком к нашему дому. Как будто весь день только и жил этой новостью. Принял у меня свёрток и зашагал дальше. Ни слова благодарности. «Жарко в лесу», — процедил сквозь зубы.

В прошлом году он надул меня на крупную сумму. Напилил леса вдвое меньше, чем было определено в лицензии, и мне пришлось снова выписывать лес, и снова поить тракториста, и самому валить недостающие стволы.


4 июня

Из Москвы пишут: Коля Г. ушёл из семьи. Бросил двоих детей, жену и тёщу умирающую от рака. Начитался Розанова, написал произведение в духе этого декадентского мыслителя, влюбился в красивую женщину и — ушёл. Бог ему судья. Но всё, что теперь он сочинит, для меня обесценено. Потому что каждое слово подтверждается поступком, как денежная купюра, обеспеченная золотым запасом. Иначе слова обесцениваются, происходит девальвация слов.


Весной обокрали нашу сельскую библиотеку. Редкую по составу и количеству книг в такой глуши. Она меня крепко поддерживала. То Пришвина возьму перечитать, то Глеба Успенского, то что-то из непрочитанных и неизвестных; а Пушкина брал каждый год, у них здесь трёхтомник, большая серия библиотеки поэта, с комментариями Томашевского и Цявловского, не вошедшими в своё время в полное академическое. Сталин якобы отсёк, попеняв им: это вам не полное собрание комментариев к Пушкину, а полное собрание Пушкина. И словарь Ушакова я брал... Но словарь, кажется, на месте...

В краже библиотеки подозревают Евгению Матвеевну и меня. Милиция навела справки и убедилась, что я приехал двумя неделями позже ограбления. Но слух пущен и вряд ли теперь изменится. Е.М. доложила: «Манька Филькина грит, что Зорин носил книги мешками ко мне в сарай. Будто огородами, ночью».

Видя такой оборот дела, я попросил Е.М. подробно написать о краже. Всё, что ей известно. А известно многое: милиции раскрыть хищение ничего не стоило. Дважды от дома Поляковых ночью отходила машина, тяжко гружённая и крытая брезентом. Полдеревни задумалось — и чего это в город от Поляковых возят?.. Картошку они не ростят, клюквы столько на целом болоте не собрать, да они и не ходят за клюквой... «А милиции невдомёк, — продолжает Е.М., — 4112 наименований исчезло. Собрания сочинений Чехова, Дюма, Толстого, Пушкина, Проскурина... Я инвентаризацию делала, слёзы ручьём лились. У Филькиных свет до утра горел, когда к ним милиция приезжала. Манька, нажрамшись, песни орала, я заснуть не могла. И Толька Поляков там гулял. Утром за самогонкой прибежал к Нюрке, опохмеляться». Сбивчиво, с оглядкой на окна, рассказывает мне заведующая библиотекой, верный коммунист Е.М, «Замок на наружной двери трогали, я там жжёные спички нашла. Но влезли через окно, раму приподняли, она на гвоздиках. Книги в первый раз взяли не все, куча на полу оставалась. Они ведь дважды наведывались. Я в первый же день вызвала милицию, а милиция приехала только после второго захода, после второй кражи. Одна книга на полу увалена — «Чаадаев» Лебедева. В темноте обронили. Вы эту книгу в прошлом году брали, там ваши пометки... У Карташовых 22 мая с 12 часов дня стоял грузовик крытый, номер 38-42 ГБ. А меня, завбиблиотекой, следователь так и не вызвал. Странно, не правда ли, меня обокрали, я заявление писала, а мои показания оказывается не нужны».

Одна из мыслей, мною отчёркнутых в «Чаадаеве» и выписанных в тетрадь, была о любви к отечеству: «Прекрасная вещь — любовь к отечеству, но есть нечто ещё более прекрасное — это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создаёт мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разденет народы, воспитывает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создаёт духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не чрез родину, а чрез истину ведёт путь на небо».


Зимой Е.М. приняла роды у дочери этой самой Маньки Филькиной. Дочь живёт в Бойнёве, не успели отвезти в город: поздно хватились. Кроме библиотечного, у Е.М. медицинское образование. Она не сразу согласилась — дело ответственное и подсудное в случае неудачного исхода. Муж плакал, да и то правда: до города не доехать. А Бойнёво от Новой в пяти километрах, сани у порога. В роддоме, потом, молодой матери сказали, что роды приняты первоклассно. Это в домашних-то условиях.

Прошли роды, мать выписалась из больницы, ходит в библиотеку за книжками. И ни спасибо, ничего... «Привёз мне дров её муж, выгрузил, я ему говорю: «Чем возьмёшь — водкой или деньгами?» «Деньгами», — отвечает. С тем и уехал».

Люди, не знающие Бога, выросшие на пайке социалистической морали, оголились до предела. Человеческое исчезло в них даже во внешности. Спившиеся калеки, обрубки с выломанными носами, раздувшиеся бабы в ватниках и в резине. Вот Пустова, бывшая бригадирша, а ныне завпочтой.

Женщина, до неё работавшая на этом месте, тоже читала письма, но хоть молчала. А при Пустовой вся переписка обсуждается деревней, как последние новости.


Долгая тень от берёзы ложится на луг. Время покоса, но косы отбились от рук.

Или проворные руки отбились от кос. Дудки взошли на излуке. Лог бузиною зарос.

Птичьего щебета грозди в тёмных кустах над водой. На захламлённом погосте столбики со звездой.

Чудом спасённые липы в усадьбе — из прошлого взмах... Звероподобные типы в ватниках и сапогах.

Мерзость и запустение ? Но и ромашковый дым в долгую пору цветения.

Было ли место святым?..


Опять напился Федя, заезжал в гости. В тавоте, в мазуте, в настежь распахнутых ватных штанах ввалился в избу. На ногах тапочки. Храбро прошагал в красный угол, под икону, шевельнул раз-другой языком, увидел спящую в кроватке Поленьку, чуть-чуть смутился. Вышли на крыльцо. Я думал, он опять за водкой, «заноздрило, дак...» нет, просто пообщаться, поговорить.

Старший сын его сидит в тюрьме. Отец не знает за что. От него нет писем, и «она» (жена) не пишет. Младшая, Галька, осенью пойдёт в школу. Я подарил ей книжку в твёрдой обложке — сказки Андерсена. Смотрю, она в песке ею копает яму. «Ты знаешь, что это такое?» — спрашиваю. «Не-ка» — отвечает девочка, пристукивая, книжкой, как лопатой, песочную горку. Но, наверное, я её смутил. Отошла и свирепо втоптала в землю своим ботиком замешкавшегося в цветке шмеля.

Как-то я заглянул к Феде в дом. Раскрытая постель, серая тряпка, именуемая простынёю. Федя, трезвый, лежит в мазутных штанах и телогрейке. Как выяснилось, он так и спит, в одежде. Раздевается раз в неделю — в банный день.


Из моей половины окно выходит на дальний бор с островерхими шапками, куда сейчас скатывается огненный, в маслянистом мареве, шар.

Вчера ещё в окошко моё заглядывала берёза. Её молодые ветви свободно шумели и полоскались в тёплом дождике. А когда нападал ветер, они вытягивались и летели мимо окна, трепеща серебряной чешуёй листьев. В эти мгновения берёза была похожа на нимфу Сирингу, убегающую от лесного Пана.

Но не лесной Пан догнал Сирингу. Догнала Федосья Фёдоровна, моя соседка. Земля под моим окном — её. Пришла сегодня с лестницей и с тесаком и настригла молодых веток для банного веника.

— Далеко кодить не могу, — объяснила, — хромаю, вчера убилась об железину.


5 июня

Вчера снова прилетел в Новую Тофик — жаждет безотлагательного строительства.


6 июня

Каждое утро я сажаю Настю на раму своего «Прогресса», и мы катим к Валдайскому озеру. Вся поездка с купанием, переодеванием, собиранием шишек на обратном пути и любованием пейзажем с горы, где стоял дом помещика, занимает 40-45 минут. Мелькают серые стволы берёзовой аллеи.

— Пап, а аллею дядя помещик посадил? А что с ним сделали? Его убили, да? А зачем? Его убили пистолетом?

Дома — общая утренняя молитва. Настя слушает Евангелие, повторяет прошения... Но как только прозвучит последнее Аминь, она срывается, как щенок с поводка, и даёт волю своей резвости.


7 июня

Ложимся не раньше часу. Столько мелочных дел попадается под руку, что раньше и не получается. К тому же в 12.00 еле-еле слышен «Голос Америки». Я ловлю его, как редчайшую бабочку, осторожно удерживая на двух роликах — на волновом и усилителе громкости. Его бомбят, как опаснейший объект противника. В сплошном гуле разрывов различимы отдельные слова на русском языке. Сквозь сплошную ковровую бомбёжку пробивается всё же слабенький родничок, и мы с Танюшкой припадаем к нему после долгого трудового дня.

Нынче холодно, и я не взял Настеньку на озеро, о чём пожалел, растираясь вафельным полотенцем, как наждаком. Ледяная вода не даёт остыть человеческой теплохладности.

На обратном пути заехал в библиотеку за Ушаковым — четырёхтомным словарём. Он потрёпанный, потому его и не спёрли. Е.М. ни о чём, кроме кражи, говорить не может. Прошмыгнула на почту Панька-парторг, зыркнула в мою сторону, не поздоровалась. Прошла, высоко подняв голову, медсестра. Тоже ни звука на моё «здравствуйте». Я ведь у них на подозрении.

Панька — депутат местного совета Прасковья Филипповна Куприна — успокаивает Евгению Матвеевну:

— И чего ты ревёшь! Подумаешь, книги! Жопу ими подтереть, твоими книгами!


Ревёт Е.М. не из-за книг, а от обиды, что её в этом происшествии не заметили, даже не вызвали в прокуратуру…

Более двадцати лет она работает библиотекарем. И по долгу службы стерилизует вверенный ей участок идеологического фронта.

— Ежеквартально я списываю до 300-400 книг по разным причинам, — говорит она.

— По каким?

— По ветхости, по старости и ещё...

Я смотрю на неё с любопытством, догадываясь, по каким ещё...

— Об этом не имею права говорить.

— О том, что изымаете книги, которые вчера хвалили и предлагали читателям? Об этом, да?

— Там поумней люди сидят, откуда списки приходят. Знают, что делают. А я мелкая сошка.

Однако «мелкая сошка» знает, кому служит и кому безоговорочно подчиняется.

Операция по уничтожению книг простая. Вынуть карточку из каталога и из книжки, сжечь, а саму книжку в кучу. Раз в квартал отвезти кучу в районный отдел культуры. И всё, с неё ответственность снята. И не прочтёт какой-нибудь Ванька Жуков ни Солженицына, ни Астафьева, ни Владимира Максимова, ни Виктора Некрасова.

Но в отделе культуры научились из высочайших предписаний извлекать прибыль. Книги эти идут на чёрный рынок, как и те, что отбираются при обысках. Тофик мне эти фокусы объяснил. Чёрного рынка в Новгороде нет — по той причине, что быстро обнаружились бы секреты его пополнения Книги отправляются в Москву, в Питер, в крупные города, где их за большие деньги покупают любознательные книгочеи, вроде отца Арсения.

Настя любит общество. Но общество местных детишек опасно — никто им не прививал культурных навыков. А дикарские — у них в крови.

— Настенька, ты хочешь быть взрослой девочкой? — Хочу.



— Для этого ты должна научиться играть сама с собой, играть одна. У тебя много игрушек и книжек. Придут подружки — хорошо. Не придут — тоже хорошо, и ты не плачь, не горюй по ним.


Комары — хитрющие. Нападают в основном с тыла. Зудит, зудит такой налётчик над головой и сядет не на лоб или руки, а непременно сзади на шею, на плечо, на босые ноги под столом.


С обеда пришёл Сергей Волов пилить дрова, остатки сеней, которые мы раскатали в прошлом году. Я давно заметил, что он самый добросовестный человек в деревне. Пилим бревно. Попадается гвоздь. Если поставить пилу до гвоздя, полено получится коротким: коротышей придётся больше пилить, если после — длинноватым, для печки непригодным. Он никогда не поставит после.

— Иваныч, давай я тебя постригу, у меня машинка своя — хошь под бокс, хошь бобриком, хошь совсем наголо.

Мы с Настей выбрали наголо. У неё ладная головёнка, формы лесного ореха.


8 июня.

Ветреный день. Берёзка под моим окном протягивает руки в полёте. Не все, однако, обрубила ей Федосья Фёдоровне. По широкому полю перед лесом проходят большие тени от облаков, пролетают тени поменьше. А то вдруг всё поле затмится на минуту, и вновь наступает медленное просветление.

Настеньке скучно одной. Она преображается, когда Таня или я оторвёмся от своих занятий, пойдём с нею за щавелем в поле, или поиграем в прятки, или прочитаем сказку. Нет времени заниматься детьми. Оставлена единственная возможность — зарабатывать им и себе на хлеб.


9 июня.

Встаю в семь, а за переводы сажусь не раньше двенадцати. Столько дел надо разгрести по дороге к письменному столу. Наконец посадил крыжовник, привезённый из Москвы. Две недели он стоял в дёрне, укоряя меня своим увядающим видом. Загодя вырыл яму, ей надо обветриться. Торф, навоз... перемешал хорошенько, обильно полил. Господи, помоги укорениться этому кустику; чтобы он на будущий год порадовал нас ягодами. На рынке они дорогие и нам, Сам знаешь, не по карману... Поливка далеко: колодец метров за двести, пруд ещё дальше. Для огорода вода из колодца слишком студёная, а корыта, чтобы заранее наполнять, у меня нет.


10 июня.

Дети со всей деревни — под нашими окнами. Визжат на качелях, грохочут на терраске, возятся, а чаще дерутся. Основные развлечения — дрательные, щипательные, ругательные. Настя без остатка растворяется в этом компаньонском бульоне. Уже заметны у неё новые интонации, словечки, ужимки.

Тут же Юрка Карташов, что откручивал головы цветкам мать-и-мачехи. И великовозрастная Наташа.

— Наташ, у тебя нет платка нос вытереть?

— Нет, — ответила Наташа и проворно втянула носом всё, что разливалось под ним.


14 июня

Троица. День рождения Насти. Были в городе. Причащались. Вела себя в храме прилично, бесцеремонно заглядывая снизу в лица женщин, когда те кладут земные поклоны. На кладбище, что рядом, народу гораздо больше, чем в храме. Поминают усопших. Пьяные валяются и на могилах, и между могилами.

А утром в автобусе две старушки с берёзовыми букетами. Сели в Терехове. Ну, думаю, хоть в Терехове нашлись православные, вспомнили про храм. Ни одного человека из деревень по нашему маршруту за пять лет я в храме не видел А тут — едут. Другие две попросили у них веточек, и те охотно поделились. Но одна сошла в Шуе, другая в пригороде, а две, о которых хорошо подумал, направились в противоположную от храма сторону. А зачем о них плохо думать! Церковь давно скомпрометирована в их глазах. Безбожная власть потрудилась на славу. Вот они и бегут от храма подальше. Наверняка где-нибудь собираются на дому, поют праздничный тропарь.

В автобусе, на переднем месте, где пышет теплом от мотора, пригрелась старушка, приговаривает: «У, лежаночка! У хороша!».

Чуть было не отменили дневной рейс. Многим пришлось бы ночевать на станции. Но — подали автобус с опозданием на три часа. Водитель, развлечения ради, открыл одну дверь. Всё равно ведь обилечивать будет, когда люди рассядутся. Автобус не с нашей линии, и водитель чужой. Смотрит в зеркальце, ухмыляясь, как люди давятся: молодёжь впереди, автобус берут, как винный прилавок. Старики пережидают, когда молодёжь рассядется. Мы с Настей тоже не торопимся. Она притихла, как воробышек, не понимает, что происходит.


Вспомнилось мне одно дорожное впечатление. Автобус отошёл из Новой в грозу, которая упала на деревню, как ночь. За стеной дождя ничего не видно на расстоянии вытянутой руки. В Ужине села бабушка. Та самая, к которой я зашёл однажды, накануне дня памяти её «товаришша». Пьяный тракторист задел край её сарая (сарай здесь называют конюшней) и разворотил ветхое строение.«Тридцать лет конюшня стоит. Пока старик был жив, никто не трогал. Помер, и начался разбой», — жалуется она шофёру. — Милай, ты скажи мне, где повёртка на Ящурово. Теперь дороги новые, я по старой ходила. А теперь не знаю». «Зачем тебе, бабка, в Ящурово в такую непогоду?» — осведомляется водитель. «Я к нарушителю еду; который мою конюшню нарушил. Что ж он думает? Конюшня мне нужна. Как без конюшни! Дровишки бросить, курёнка посадить. Будет он строить, аль нет? Я в суд подам».

У поворота на Ящурово бабуля сошла. Дождь еле стихнул, но ещё лупил по крыше автобуса с железной силой.

На переднем сидении громоздится тулово Толи Полякова. Автобус почти пустой, слышно, как он вполголоса рассказывает соседу: «Дура бабка, куда её понесло... Этот, который сломал, два ящика вина купил нашей бригаде: сделаете, мужики? Сделаем! Сняли нас специально на день. Мы вино выжрали и расползлись. А щас — некогда уже. Щас — на покосе».

Придёт бабуля к нарушителю, поговорит с отцом, матерью, если застанет... Да ведь нарушитель-то исправился, искупил грех... двумя ящиками вина.


16 июня

Набежавшие холода уходят. Небо завалено облаками. Маленькая Света про него сказала: «Небо как будто распахано».

У озера море цветов. Луг набирает красоту и силу. Выглядывают фонарики фиалок. Настенька восторгается. Все цветы хочет подарить бабушке.

Поляков с прошлого года задолжал нам 10 рублей. Таня встретила его в магазине, отвернулся. Меня тоже избегает, прячет глаза. Не дать денег, когда просят, — нехорошо. А дать — врага наживёшь.

Выберутся счастливые полчаса, мы с Настенькой летаем по окрестностям на велике. Она водружается на раме, как брюлловская наездница. Вдруг на дороге заяц. Копошится, что-то вынюхивает. Подпустил нас метров на двадцать. Сделал стойку и — дёру. Остановился, соображая, что к чему. Видит, погоня, и ещё пуще — пулей! Где ж нам угнаться.


Великая книга Марка Поповского «Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга». Париж. 1979 г. Из библиотеки отца Арсения. Довольно потрёпанная, а значит, многими прочитанная: молодыми людьми, которые в приходе составляют уже видимое, уже заметное ядро. Одна такая книга способна перевернуть сознание советского человека, особенно если оно ещё не очень замусорено.

Это совершенно новый подход к личности святого в русской житийной литературе. Жития, собранные в Четьих Минеях, создавались по определённому канону. Они копировали традиционный тип святости, из которого едва-едва проглядывала личность святого. Малосодержательные исторически, они не являются документом. Анонимные авторы вовсе и не задавались этой целью. Георгий Федотов считал, что Россия промолчала своих святых, что «безмолвная святая Русь, в своей оторванности от источников словесной культуры древности, не сумела поведать нам о самом главном — о своём религиозном опыте».

А между тем «Жития» были популярны в народе. Их читали куда охотнее, чем Евангелие. Евангелие нуждалось в объяснении, хотя бы во время церковной проповеди. Но мало кто из священников был на это способен, а позже мешала и формальная процедура: каждую проповедь надобно было согласовывать с архиереем. Короче, народ не знал Евангелия и ответы на многие вероучительные вопросы пытался найти в доступной житийной литературе. Он обращался к Житиям за живым примером, который, увы, существовал вне исторического контекста. Контекст был ни к чему — русский крестьянин жил не в истории, а в природе, в чередовании времён года.

Мифологическому сознанию хронология не нужна. На этом уровне миф равнозначен иконе. Отличие жития Войно-Ясенецкого именно в том, что здесь дана впечатляюще и достоверно панорама советской эпохи. Архиепископ Лука предстаёт перед нами в развитии, в динамике внутренних и внешних событий. Некоторые противоречия, свойственные ему, не разрушают цельности натуры. Марк Поповский открыл новое видение святого, понимание святости на том человеческом уровне, который ранее в России был непостижим. Это видение куда ближе, чем житийный канон, подводит к источнику святости — к Иисусу Христу.

Вспоминается тютчевское категоричное «Умом Россию не понять». Марк Поповский делает попытку понять и тем самым опровергает догматическую установку. Удаётся это потому, что на примере универсальной личности вобравшей в себя научный и религиозный опыт, исследователь не отделяет веру от понимания. Христос говорил: «Исследуйте Писания, ибо... они свидетельствуют о Мне» (Ин.5:39). То есть Христос призывал к пониманию священных текстов, говоря современным языком, призывал к научному методу исследования Метод Марка Поповского утверждает: вера немыслима без понимания. Кстати говоря, к самому автору вера пришла через понимание, через скрупулёзный анализ жизни своего героя. Он начал писать книгу будучи человеком неверующим. А консультировался по религиозным вопросам у отца Александра Меня. Носил ему каждую написанную главу. И вот, прочитав очередную, четвёртую, отец Александр мягко пошутил: «Эволюционируете, сударь».


18 июня

Пастух Виктор смертным боем лупит коров. Неужели всегда пастухи были свирепыми? Навряд ли... Когда Аполлон пас стада у царя Адмета, нравы были не менее дикими, а коровы не более сообразительными, чем колхозные. Нет, Аполлон нашему Виктору не чета.

Вечером стадо возвращается на скотный двор через широкую луговину, здесь ветер сдувает комарьё, и коровы норовят задержаться, щипнуть клок-другой под кустиком Виктор гоняется за ними, за отстающими, с остервенением. Хватает палку, корягу, каменюгу, что попадётся, и неуклюже, по кочкам, высоко задирая ноги, бежит за какой-нибудь одной, самой увлекшейся. «Не нажралась, блядь!!!» — слышится его истеричный рёв.

Частенько утром он собирает стадо возле моего дома. Скотина, хрупая траву и позвякивая колокольцами, подходит к самом крыльцу. И оставляет следы. Сна уже нет, и я с лопатой выхожу эти следы отбросить подальше, чтобы детишки не натаскали их в избу. Я решил попросить Виктора собирать стадо под горой. Объяснил причину... О которой он, может быть, не догадывался... «Ладно», — последовал короткий и неожиданно согласный ответ. «Господа...» — ввернул стоявший тут же Семён Пустов.


Закончил переводить поэму и беру себе отгул на два дня. Надо бы в моей половине подшить потолок. Пропадает вагонка, чего ей лежать без дела на чердаке. Да и с потолком будет теплее и уютнее в моей конуре, которую я обустроил в бывшей конюшне. Давно обшил стены изнутри, перегородку выложил из подтоварника, разобрав старый ничейный сарай за околицей. Его помнят ещё с доколхозных времён. Бревёшки выстоялись до стальной крепости. Выбираешь паз, топор отскакивает, как от железки Раз десять, наверное, точил топор, пока обработал семнадцать брёвнышек.


23 июня

Стоят небывало знойные дни. Я решил обжечь столбики для забора. Сложил рядок, верхнюю часть приподнял на длинное бревно, а под нижней разложил небольшой костер, чтобы, покручивая их, подкоптить ту часть, которая уйдёт в землю. Но внезапно рванул ветер и брёвна мои вспыхнули разом, и пламя метнулось к дому… Хорошо, у меня в руках была вага, которой я успел разбросать полыхающий штабель.

И вдруг крики, тупой и частый стук по железной рельсе, что висит на тополе возле автобусной остановки. Балдин колотит. На конце деревни чёрный столб дыма. Таня с Настенькой остались дома. А мы с моей тёщей Клавдией Григорьевной побежали, захватив вёдра. Горела Федина изба. И соседняя, почти примыкающая к ней, уже дымилась... «Икона, есть икона в доме?» — спрашивает Клавдия Григорьевна хозяйку, Федину мать, а та мычит что-то невнятное: «Под кроватью, под кроватью...» «Что, под кроватью?» « Казанская под кроватью...» Я бросился в избу и вытащил из-под кровати икону Казанской Божьей Матери.

Древний обычай — обежать с иконой горящую избу. Икона с окладом, довольно тяжёлая, у меня в руках, Клавдия Григорьевна рядом... Один круг, второй, курицы мечутся под ногами, чуть не упал... И — вот уж никогда не забуду этого чуда: ветер переменился, рванул в противоположную сторону от соседнего дома, и огненные головешки, «галки», полетели метров за тридцать к сараю, крытому соломой. Туда же побежали люди с вёдрами и лестницей. Но сарай полыхнул, как спичка... А этот материнский дом в двух шагах стоит целёхонек. Его с крыши поливает ведром один человек, Сергей Волов, второму на крыше нет места. И сбоку, с земли, — ещё несколько. Пар валит от стены... Но если ветер снова переменится, пламя проглотит его мгновенно. Федин дом уже спасать бесполезно, и мы с Клавдией Григорьевной носим икону вокруг уцелевшего, где под кроватью она и пролежала — сколько лет? — до оказания своей чудесной помощи.

Пожарная машина приехала к вечеру вместе с районным начальством... Выяснилось, что Галка младшая дочка, с детишками развели костёрок в сенях. «Маааленький», – пропищала Галка.

Все говорили об иконе, спасшей деревню, ведь если бы ближний дом схватился, пошли бы гореть один за одним... Дома в эту сторону стоят близко.


На следующий день приехала корреспондентка местной газеты и подробно записала рассказ Клавдии Григорьевны, из которого можно было понять единственное: Бог через икону Божьей Матери послал свою помощь. Заметку не напечатали.

Наверное, Бог действовал с разных сторон... Народ встал цепочкой от пруда, это метров триста, пруд вычерпали до донышка. Танюша с Настенькой горячо молились. Мы вернулись часа через два, они стояли на коленях перед образом Спасителя.


26 июня

Вчерашний ураган содрал кусок рубероида с крыши моего дома. Обнажилась брешь, люди, проходя мимо, сочувствуют, показывают пальцем, качают головами. Накрапывает дождик, смеркается. У меня есть запасной рулон, нет высокой лестницы. Пришлось идти к Сергею Матвеевичу. Он встретил меня на пороге.

— Я вам, Александр Иванович, не помощник.

По телевизору идёт старинный фильм «Весёлые ребята».

— Да я не за помощью, я за лестницей.


Баба Дуня Волова узнала, что у нас в доме висят иконки, позвала зайти к ней. На столе гора разорванных «священных книг», доставшихся ей от когда-то разорённой церкви. Разрозненные листки Евангелий, требника, псалтири «А мне на кой, я по-старому читать не могу, — сказала она, имея в виду церковнославянский. — Возьми, если можешь».


Ураганный ветер повалил электрический столб с проводами. Стадо утром обходило это место огородами и потоптало, пастух недоглядел, Маньке Филькиной капусту. Электрики приехали только на третий день. Поковырялись, обрезали провода и пропали. И вот уже неделю, как мы готовим пищу на керосинке. Завмаг Зина керосин отпускает по настроению. «Мне сегодня хлеб привезут, буду я с керосином валандаться!»

А может, забыли про нас электрики?.. Я позвонил второму секретарю райкома. «Сейчас подключусь», — пообещал он авторитетно. А на моё уведомление (не утерпел, похвастался), что в городе в книжном магазине продаётся моя книжка, буркнул: «Поинтересуемся». Да не похвастался я... Книжка в магазине — это ведь некоторая возможность узаконить себя в их глазах.


Фиалковый луг на берегу озера изрыт тракторными колёсами. Ещё вчера фиалки стояли, как свечи, среди колокольчиков, гвоздик, ромашек. Трактористы заехали сюда искупаться, хотя до берега от дороги не более двадцати метров. И жёрдочки, которые мы с Настей перекинули через ручей, вмяты в глину.


Девять утра. Магазин на замке. Очередь жалуется: «Обещала океросинить»... Десять... Половина одиннадцатого... Зина — на почте, сдаёт деньги.

— Зинаида Иванна, мы вас ждём с девяти, как уговаривались вчера.

Зинаида Ивановна вскинулась, как с цепи сорвалась.

— Господа! А печка на что! Наши матеря без керосину жили. Я на пенсии давно, могу вообще не работать! Лампу нечем заправить? А нечего и заправлять, баловство одно! Книжки в городе читать будете!


Неподалёку от скотного двора устроены бункеры, глубокие ямы, куда осенью засыпается картошка. Но то лиеё хранить не умеют, то ли вовремя не забирают, вокруг этих ям ранней весной расползается вонючая жижа, табунятся кабаны. Кабанов отпугивает сторож, бабахнет порой из старого бердана. Кроме кабанов подбирает картошку цыганка. В чёрных лохмотьях, согнутую до земли, сторож её однажды принял за зверя, чуть не застрелил.


Телеграфный столб без проводов... Чашками, как надо, оперённый, просмолённый.... В кипени цветов полевых. Кругом простор зелёный — ни дороги, ни других столбов.

Дятел не осмелится стучать по оглобле голой. Не почешет боров шкуру; и бобёр не срежет. Век ему, безродному, торчать.

Кто ж его откомандировал в глушь такую... Или сам восстал из-под камня на бугре прогретом? Или ворон старый пролетал — уронил перо на месте этом?

Дрёмный лес, яруги, да луга, да болота, да гнилые гати... Ты откуда, Чёрная нога? Как тебя, к примеру, величати?..


28 июня

«Катится июнь на больших колёсах» — строчка ненаписанного стихотворения.

Уже толпами дети и взрослые ходят за земляникой. А я ещё и половины книги не перевёл, не заработал права пойти в лес по ягоды.

Приезжал Тофик — на двух машинах. В первой — сам, во второй — начальник областного леспромхоза. Третья, с его девушкой, дожидалась в лесу у Борового озера. Приехал забрать меня «на шашлыки». Девушка — его сотрудница, бухгалтер из Управления торговлей. Родители живут в деревне. На радостях, когда дочь с женихом их навестили, закололи и подарили им барана. Можно представить размеры их надежд, приложенные к дорогому подарку. Дочь уже немолода. На шашлыки из этого барана и пригласил меня Тофик. А у меня ни секунды свободной: сорок строк в день вынь да положь. Иногда справляюсь за три часа, иногда и дня не хватает. Но отказаться нельзя. Для восточного человека «пригласить на шашлык» — святое. К тому же, разве не ему я обязан покупкой дома? Вообще-то затея дурацкая и праздная — пить водку среди бела дня. А пришлось. Если бы Тофик и вправду был жених...

Он хочет из Азербайджана перевезти мать и сестру. Прописать в новом доме. Он главный снабженец области, прокормит полк своих родственников. После шашлыков в лесу маршрут наш потёк в Долгие бороды, в Дом отдыха с заманчивым названием «Лазурный берег». Где-то здесь поблизости есть правительственная дача, построенная то ли Сталиным, то ли Фурцевой. При даче аэродром, куда по нескольку раз в день прилетает вертолёт. Директор Дома отдыха — румяный толстяк: борода, очки. Бывший главреж Новгородского театра. Сбежал в лес в надежде обрести покой для творчества. Рисует. Жена на сносях.

За столом, за водкой-пивом и городской, из спецмагазина (Тофик), закуской откровенные разговоры... На переезде, у шлагбаума стоит женщина с флажком, что-то записывает в тетрадку. Леонид, бывший главреж, поинтересовался, что она пишет. Женщина отвечает: «Это моя обязанность такая — поезда считать. Они всё лес возют. А непонятно. В этом году 64 состава прошли туда, а 62 обратно. И туда брёвна и оттуда брёвна. Моё дело маленькое, я считать поставлена. А непонятно». Директор леспромхоза уточнил: «Правильно, три миллиона кубов леса мы вывозим и два ввозим. Да чего там, в Боровичи гоним цемент, а там свой цементный завод. Беспорядок. А иначе ничего не получится».


1 июля

К отцу Арсению идёшь, как в абонемент публичной библиотеки. Занёс ему сегодня Поповского, взял — «Красный террор в России» С.П.Мельгунова. За дощатым сплошным забором — ухоженный садик, грядки необобранной клубники.

— Гниёт урожай, батюшка. Нехорошо

— Да всё некогда. К тому же каждый день приносят... Целый таз сегодня принесли.

У меня, грешного, мелькнуло: Настеньке бы послал кулёчек... Но попросить постеснялся. Нет, нет, он не скупой человек. Но монашеская отстранённость позволяет не знать, что на рынке и в магазине нет витаминных продуктов, необходимых детишкам. Евгения Матвеевна говорит, что дети, бывает, землю едят из-за недостатка витаминов.

На рынке я купил два пучочка молоденькой морковки и 1 килограмм розоватых помидоров, половину которых Таня выбросила, оказались гнилыми.

— А чего ты мне привёз? — встретила меня Настенька.

Обрадовалась морковинкам с мышиный хвостик и тут же схрупала их, отмытых мамой в кипячёной воде.


4 июля

Суббота. Пьяные парни гоняют по деревне на «Белорусях», как на мотоциклах. Задели тросом Юрку Карташова, четырёхлетнего мальца. Перелом обеих ног. Манька Филькина, десятая вода на киселе Карташовым, орёт и бегает вокруг трактора, как собачонка, лающая на слона. Из трактора вылез её сын, смущённый происшедшим. Урезонивает мать: «Тебя не (....), ты не подмахивай». Непонятно, слов не разобрать за её криком, кого она больше жалеет — покалеченного малыша или своего сына, который должен будет отвечать за содеянное.

На горке, за лесом, с прошлого года я приметил земляничную поляну и рано утром решил сбегать посмотреть, поспела ли ягода. Поспела. Красные холмики и лужайки приметны издалека. Я скорей вернулся домой, чтобы после завтрака отправиться туда с Настей. Работу отложил на вечер.

Овец в этот день пас Семён Пустов. Он видел, как я бегал на гору, и когда мы с Настей часа через два пришли к тому месту овцы лежали в лядинке, а Семён добирал трёхлитровый бидон. Полянку эту он, конечно, тоже знал. Но ягод не касался — пусть дозреют. Поняв, зачем я бегал на горку, он быстро перегнал овец поближе к поляне, сгонял домой за посудой и до нашего прихода управился аккурат.

— Этот не упустит… — сказала баба Наталья, узнав, зачем Семён прибегал домой.

И действительно, они каждый год с зятем уезжают на мотоцикле в места, которые держат в тайне. Никогда с собой никого не берут. Привозят за день по ведру земляники, а то и по два.


6 июля

Поспевает горох — первый, доступный вволю витаминный овощ...

Тётя Нюша угостила Настеньку стаканом морошки. Неспелая ягода. Её, как и клюкву, начинают собирать до первой спелости из-за боязни, что не достанется. Кто успел, тот и съел. «На чердаке дозреет, — успокоила тётя Нюша, — а лучше: в животе».

Её зять привёз вчера ведро морошки, за которым ездил далеко, на Полашкино болото, на трелёвочном тракторе. Ни на чём другом туда не добраться. Трелёвочный трактор подминает деревья любой толщины. Они хрустят под ним, как косточки «цыплёнка табака». Федя в прошлом году шпарил на таком метров тридцать за двумя хлыстами, которые спилил весной на дрова Я его пристыдил: «Что ж ты, сколько леса повалил!» «А чё, вырастет...» А этот — за ведром морошки. Полашкино болото, говорят, от дороги не близко.


Зашли с Настенькой на почту купить конвертов. Пустова спрашивает Настю: —Ты где была? — На озере. — И купалась? — Купалась. — И не холодно?

— Не холодно, — отвечает трёхлетний ребёнок.

— А я не выношу холодную воду,— с гордостью объявляет завпочтой, похожая на бабу бульбу. — Я, сколько живу, ни разу в Валдайском озере не купалась. Нет, вру, купалась один раз, но не в Валдайском, а в нашем маленьком. В нём теплее.

— Вы же из Нелюшки, — спрашиваю, — там чудесное озеро, небось в детстве-то купались?

— Никогда.

Я купил 20 конвертов. Баба бульба отслюнила их из большой пачки, придвинула: «Пересчитайте».

Конверты оказались склеенными. Я попросил другие. «Щас, заменю», — пробурчала баба бульба и достала другие, пригодные к употреблению.

Заболела Поленька, не спит. Не спит с нею и Танюша. И Настя тоже, не перенося крика и плача сестрёнки. И сама начинает плакать А давеча выбежала в сени, кричит: «Мам! Выбрось Полю в помойку!»


7 июля.

Огород наш не удался. Плохо проредили репу и редиску, и они пошли расти в ботву, в хряпку. Редиска тонкая, и долгая, и густая ботва — всю корове скормить. За лето раза три-четыре надо рыхлить гряды и поливать хорошо. А у нас вода далеко, не Тане же таскать вёдра. А у меня на это должно уходить часа два в день, а то и поболе. Где же их взять... На будущий год, живы будем, раскопаю старый колодец, он где-то под горкой неподалёку, соседи помнят.


Танюша посадила Полину на травку, так, чтобы её видно было из окна. Поглядывает — на месте, что-то ладит из кубиков, гулюкает... С подветренной стороны её ограждает высокая поленница, которую я выложил недавно из свежих метровых дров. Вдруг грохот под окном... Мы, Танюша и я, одновременно выбежали из дома. Я из своего кабинетного убежища. И глазам своим не поверили. Сидит Полинка на травке, сама с собой разговаривает, а вокруг неё, сзади и с боков, громоздятся рассыпанные берёзовые чушки. Особенно устрашающе сзади. Под напором ветра поленница рухнула, да, видать, ангел-хранитель укрыл Поленьку своим крылом.



Счастливые минуты (20-30), когда мы с Настенькой гоняем на велосипеде по окрестностям. Каждому встречному она говорит «Здравствуйте!» Говорит и тем, которых догоняем. А если кто не отзывается на её приветствие, вежливо замечает: «Тётя (чаще дядя) не умеет здороваться».


Грейдер ровняет дорогу. Срезает бугры, заполняет рытвины, велосипед мой буксует. В кабине солдат. «Распылились, — сердится баба Катя, — повезут чего-нибудь».

Это надо понимать так: перед тем как везти какую-нибудь технику (новую ракету, ночью), военные дорогу ровняют. Без этой оказии просёлок будет год разбиваться колёсами, никто не озаботится. Военные своих машин не берегут, людей тем более. А городу накладно это мероприятие, да и в обычае не заведено.

Солдат ровняет халтурно, для видимости. Что ему жалко, что ли, эту технику, которую всё равно через пару лет заменят новой? Чего её беречь и дохнуть в жарынь в кабине! Щас бы в озеро — во всём, в сапогах и в гимнастёрке... Вон, велосипедист купаться с дочкой поехал. Счастливый.

У магазина большая очередь. Завмаг с обеда не открывала. Косит сено. «Хоть бы записку повесила, — робко возмущается очередь, — написать бы куда...». Это уже намёк мне: в газету, мол, ты писатель.

Всё же в седьмом часу Зина пришла. Умолила её скотница: «Не ходить же по деревне, куски собирать. Сегодня хлебный день».

— Хоть бы записку на двери пришпилила, — пустил кто-то из очереди.

— На нос я тебе пришпилю, — огрызнулась Зина. — Целый день сидят, делать нечего, с утра бы приходили, старые ведьмы. А тебе хлеб незачем, святым духом проживёшь», — кусала она направо и налево, пока очередь не притихла, покорно сдавшись.


9 июля

День начался с маленького чуда. Вечером я горячо просил своего ангела-хранителя разбудить меня в 7.00. В отчаянии от последнего утра, которое началось в десять.

Таня с грудной Полиной спит на терраске. Часов с пяти утра Настенька хныкала, разговаривала во сне. На мой вопрос —не хочешь ли писать, отвечала «не хочу». Обычно она просится на горшок как раз в это время, часов в пять утра. И вдруг тихо, просительно, боясь меня побеспокоить, шепчет: «Пап, я писать хочу». Я быстро встал, посадил её на горшок. Взглянул на часы — 7.05.

В шесть часов, как обычно, собирали коров неподалёку от дома. Матерился то ли Семён Пустов, то ли Давыдов. Я сладко подумал, что ещё целый час — мой, и уснул. И вот ангел-хранитель разбудил Настю, а она меня. А может быть, он прибегнул к Настиной помощи, потому что меня не добудился?

У меня с ним сложились доверительные отношения. Он безотказно будит меня, если попрошу, в любое время с точностью до пяти минут. Сплю глубоко и беспробудно и, не потревоженный никем, просто открываю глаза в назначенный час.


Ангел-хранитель меня разбудил. Неощутимо перстами коснулся. Как я загадывал, так и проснулся. Свет отдалённый на землю сходил.

Плыли размытые контуры крыш. Пятна деревьев, замшелые бани. Тлел в разбредающемся тумане стог на лугу, как отстрелянный пыж

Что это?.. Родина... Смутное дно... Пятна, чуть брезжащие, в одно спутывались и опять распадались. Это рассасывались и растворялись избы, затопленные давно.

И, не над каждой заметен трубой, дым расплетался подводной травой.


Весь день переводы. Вечером дрова. Установил электрические розетки в сенях, на терраске повесил зеркало.


10 июля

Как выдерживает Таня! Уже давно домохозяйка, и прачка, и штопальщица. Читает ночами. Пьёт кофе, чтобы не заснуть. Спать некогда. Днём дети, хозяйство, на себя остаётся лишь ночное время.


Танюшка, жена моя, вымыла окно. Славная, желанная, верная давно.

Будто стёкла вынула, на подъём легка. В избу небо хлынуло, вплыли облака.

Заглянула рощица, прячась в стороне. Уж закат полощется, плавится в окне.

К вечеру умаялась. Ах, метнула взгляд — птица вдруг ударилась с лёту о закат.

Примагнитил бедную отражённый свет. Наводить столь вредную чистоту не след...

Деток убаюкала. Открестила их от чудного пугала и от взглядов злых.

Не дай Бог накликаю... Села у стола с неразлучной Книгою. Благо ночь — светла.


Вот мой день: встаю в 7. Молитва, бег, купание с Настей в озере. В 11 за столом — переводы, и до 6-7 вечера с перерывом на обед.

Иногда стучится Настя: «Пап, можно к тебе на минуточку?..» Садится ко мне на колени и начинает выводить каракули в моей тетради. До 8 хозяйственные дела: дрова, ремонт, огород. В 8 едем с Настей за молоком. И только в 10, а то и позже, чтение сказок и Евангелия.


12 июля

Сегодня престольный празднику «Петра и Павла». После службы обегал продуктовые магазины в городе и, купив кое-какой продукт (пшено, подсолнечное масло, сливочного нет), заглянул к отцу Арсению. Дверь открыта. Наверное, гости; после службы — за праздничный стол. Но нет. Стол завален книгами, бельём, на полу чемоданы, сумки с продуктами, мешки и коробки с книгами.

Отец Арсений возбуждён, пытается улыбкой снять негодование, пробивающееся в сбивчивой речи. Я, наконец, понимаю, что его внезапно переводят на другой приход. Во вторник, во время службы пришла телеграмма: «Вам надлежит… переводитесь в Новгород... епископ Антоний».

Неделю назад епископ приезжал в Валдай, отслужил обедню, присел к столу, «ничего не пригубил», покосился на книги — в большинстве западные издания — и на приглашение настоятеля снова и подольше погостить, ответил: «Нет, уж теперь ты ко мне приедешь». Ни слова о переводе. Посоветовать что-нибудь, обсудить... Обсудить... Зачем обсуждать?! «Властью, данной мне от Бога, повелеваю».

Приход написал воззвание к епископу, собирали подписи, старушечьи каракули и кресты. Подписались и молодые, их в приходе человек пятнадцать. Многовато для сельского прихода. Достаточный повод, чтобы заменить священника. И конечно, что выяснилось позже, сработали доносы. Всё больше и больше в приходской жизни участвовала молодёжь, которая ходила к священнику домой, как в избу-читальню.

Я помог ему связывать книги. За толстым томом католической энциклопедии обнаружился усохший трупик мыши. «Зачиталась, бедняжка», — пошутил отец Арсений, подцепил её двумя пальцами и выбросил в форточку.


Городской пляж. Обрывки газет, огрызки, окурки, шелуха от семечек, яичная скорлупа. Урна, вмурованная в бетон, завалена мусором. Единственные уборщики — голуби и воробьи, и ещё полуслепой старик, что собирает бутылки, ощупывая пальцами горлышко: со щербинками не берут.


19 августа

В доме отца Арсения поселился новый священник, тоже монах. Переночевав, решил, что дом тесен и неудобен. Пошёл глядеть тот, в котором живёт дьякон с семьёй. Поглядел, подумал и распорядился: дьякона в свой, а этот займёт сам.

Дом дьякона стоит на шумной улице, от грузового транспорта позвякивают стёкла. Вокруг стройка. Окна нельзя открыть ни зимой, ни летом. Зато, и это главное, ближе к центру, к рынку.

Плохие вести из Новгорода. Оттуда только что вернулась Лида, навещала отца Арсения, своего духовника. Здесь она работает в ресторане, отца Арсения подкармливала за небольшую плату, носила обеды.

Как только батюшка обосновался на новом месте, расставил книги, к нему нагрянули с обыском и все зарубежные издания отобрали. Сложили аккуратно в одиннадцать брезентовых мешков и увезли. А вот что случилось позже, зимой.

О. Арсений — редкостный книгочей. Ёмкая память удерживала многое из того, что стояло на полках. Знал языки. Великим постом, в начале своего служения, выучил польский и выписывал с десяток католических газет.

Книги в Москве он покупал у барыги, известного в книжном мире. Барыга жил в районе Комсомольской площади, в четырёхкомнатной квартире, набитой книгами, как Лавка писателей на Кузнецком. Однажды и я там побывал. Все деньги священник-монах тратил на книги, зарубежные издания стоили дорого.

Библиотека о. Арсения обмелела, и он с этим смириться не мог. В первый же приезд в Москву он зашёл к Славе, так звали спекулянта; ни отчества, ни фамилии своей Слава не называл. Отобрал несколько книг, потом раскрыл номер «Граней» с бердяевской статьёй, которую, изъятую при обыске, не дочитал. И увидел на полях свои пометки... Не потрудились доблестные органы хотя бы просмотреть очередную партию товара, пускаемого в оборот. Ничего не говоря, он поставил журнал на полку и простился со Славой — навсегда.


Храм, в который перевели о. Арсения, — единственный в Новгороде при двухсотпятидесятитысячном населении. Кроме о Арсения, служат ещё четыре священника. По воскресеньям и праздникам — четыре литургии. Отлучиться на день-два, как это было в Валдае, — невозможно. Молебны, каноны, требы. Литургия теряется в них, как скорлупка в волнах океана. Теряется и о.Арсений, когда прихожанка, женщина лет сорока, спрашивает: « Что делать, батюшка? Муж удавился, сын помер от вина, и всё в одной комнате, в которой живём. Люди советуют пол вымыть святой водой, чтоб нечистого отвадить, а то ведь и внука заберёт».

Другая прихожанка, помоложе, подошла за очистительной молитвой. Раньше роженица не должна была приходить в храм на богослужение до определённого срока, пока, по народному поверью, после родов не очистится её организм. Сейчас это правило почти отпало, поскольку люди и так редко приходят в церковь. Но название правила осталось. И теперь женщины думают, что эта молитва очищает от греха убийства собственного ребёнка. Сделать аборт и прийти к батюшке за очистительной молитвой...

О. Арсений стал ей говорить о возможности уберечься от деторождения посредством наблюдения за собой, за своим менструальным циклом. В определённые дни, до и после него, сближаться с мужем совершенно безопасно в смысле зачатия.

Женщина вытаращила глаза на монаха, осведомлённого в столь интимных вопросах... А ещё монах, наверное, подумала она.

Второй священник, отец Агафангел, тоже монах, махнул четвертинку коньяка в алтаре на вечерней службе и вышел к старухам проповедовать. Тема проповеди — славянофилы и западники. Особенно энергично он развивал мысль о вреде последних для нашего отечества.

Тот же Агафангел в беспредельной благодарности бухнулся в ноги о. Арсению, когда он вручил ему 150 рублей и попросил отслужить 10 литий по усопшим. И объяснил: литовские ксендзы завалены работой, не успевают выполнить все требы. Обращаются за помощью к о. Арсению, которому доверяют. А у него сейчас цейтнот.

— Да я и за 80 вечно поминать буду, — затрепетал о. Агафангел, и выразил неопределённое желание перейти в католичество.

Он много крестит на дому. Выгодная статья дохода. «На судачка, на налимчика — надо бы заработать».


Миша Давыдов распахал мне целину под картошку. Земля бедная, бурая, вспоротая тракторным плугом. Весь день собирал каменья вёдрами. И высыпал на дорогу. Теперь скорей бы разборонить, разгладить её угрюмые морщины. С чем и обратился сегодня к тому же Мише. Он их быстренько разгладил на своём «Белорусе». За что я заплатил ему три рубля и выставил бутылку водки. Тень порядочности заколебалась на Мишином лице. «Много, Александр Иваныч, бутылку давайте вместе, или половину отлейте».


1983



Июнь

Баба Феня сгорела в тот год, когда я поселился в деревне. И до того слабая умом, она совсем потерялась от свалившегося несчастья, ум её совсем помутнел. Колхоз отдал ей чей-то брошенный дом, и она жила тихо в развалюхе напротив магазина. Крыльцо скособочено, дырявая крыша, два окна без стёкол забиты тряпками. Начальство решило бабке Фене помочь, покрыть крышу. Выписали десять рулонов рубероида. Мужики, что взялись крыть, пять рулонов пропили, остальных хватило только на половину крыши — залобок со щербинами в старой дранке зиял у всех на виду.

Придёт, бывало, баба Феня в магазин, когда хлеб привезут — народу много, — и стоит рядом с весами. Кто ей пряник подаст, кто два, кто конфетину, а кто и копеечку. Она не просит, просто стоит.

Однажды вывалила на латунную чашку весов мелочь: «Свесь мне, Зин, двести граммов маргарина», — прошептала беззубым ртом.

Многие её жалели. Приносили и картошку, и тряпицу какую, и старую обувь. Только всё, что приносили, отбирал Павля, её сосед. Она безответная, да и не понимает, что к чему. И пенсию, 27 рублей, тоже выманивал Павля. Работал кормачом на ферме, неделю после получки пьёт, закрывшись в доме, — никого не пускает и сам не выходит. А коровы не люди, неделю без корма не продержатся. Выгнали Павлю с работы. Он сунулся к соседке. А бабу Феню как раз отвезли в больницу, где она за два дня отъелась, отдохнула и прояснилась душой. Да вдруг померла.

И хоть она была непонятлива и беззащитна, но выпотрошить себя до конца не дала; какие-то деньги удерживала на сберкнижке, себе на похороны. Парторг Куприна, дальняя её родственница, про деньги знала, и знала, что сберкнижку она взяла с собой. В тот же день прилетела в больницу с требованием отдать ей сберкнижку, на которой должны быть 630 рублей. «Яна триста рублей её похороню, а триста отдам в фонд Мира», — пообещала парторг врачам.

Но объявились и поближе родственники. Сберкнижка досталась им. Тогда Куприна предъявила счёт на 100 рублей, которые она якобы истратила на перевоз бабы Фени в больницу (автобус до Валдая стоит 45 копеек). Родственники воспротивились, но парторг пригрозила судом и свидетелями, в числе которых назвала соседа Павлю Карташова. И получив сто рублей, от соседа отделалась бутылкой красного.


13 июля

Из Москвы телеграмма: «Срочно позвони. Мама». Позвонить можно только из города завтра. Сегодняшний автобус уже ушёл.

Оказывается, у нас в квартире подтекает канализационная труба в туалете. Вода просачивается в нижний этаж. Участковый, начальник ЖЭКа, слесари, свидетельница соседка Надя вошли в квартиру, выворотив дверной замок. Перекрыли воду, составили акт, забили дверь и опечатали. Я позвонил своему другу Андрею Ерёмину, попросил, чтобы он заколотил дверь поосновательней. И всё же беспокойство не оставило нас...Из писем мы знали, что в Москве у нескольких наших прихожан были обыски. КГБ, или Георгий Борисович, как мы ласково называли Госбезопасность, всерьёз взялся за Новую деревню, отца Александра вызывали на допрос. Гебешники давно следили за нашей квартирой, зная про молитвенные собрания. Соседка Надя работала на них, о чём мы догадывались. Как только у нас собирались люди, она являлась с какой-нибудь просьбой: то у неё телефон не работает, нельзя ли позвонить, то за спичками, то за чаем...

Когда осенью мы вернулись из деревни, я открутил вентиль в туалете и с удивлением обнаружил, что вода ниоткуда не сочится. Одинокая старушка, жившая под нами, ничего толком мне не объяснила. «Заливало ли вас летом сверху»? — спросил я её. «Кто знает, дождей много было, вишь лето какое мокрое».

Теперь я уже не сомневался, что приходили они. Соседка же и подтвердила: «Слесари не из нашего ЖЭКа». Сказала она, что прошлись и по комнатам. Зачем же по комнатам, если текло в туалете? «А не знаю», — ответила она безучастно.

Значит, поставили жучки-прослушки. Но вряд ли их обнаружишь. Тщательное моё обследование результатов не дало.


15 июля

Семён Пустов не слезает с лошади. Бедное животное работает в основном на него. Вот уж вторую неделю он возит сено, запрягая лошадь в сани. Из болота на телеге не вывезешь. А перезапрячь на дороге и переложить воз на телегу, чтобы облегчить лошадиную участь, до этого у Пустова мозги не доходят. Да и не враг он себе — делать двойную работу. Он конюх, и лошади — две на четыре деревни — в его полном командовании. Никто не учитывает, сколько часов в день он использует рабочую скотину, которая стоит три рубля в час. Должна бы Любка-бригадир, но Любка поставлена на это место Манькой Пустовой, бывшей бригадиршей, и должна быть благодарной ей по гроб жизни.

Лошадям достаётся... Весной и осенью огороды, а в мае и июне проходят картошку. В нашей деревне 24 хозяина, в Новотроицком не меньше, в Ужине 9, в Бойнёве 21. А в июле и августе сено. Но на сено мало кто берёт лошадь. Обходятся обычно левыми тракторными услугами.

Конюшня больше похожа на шалаш с разодранной крышей. Её просто нет на той половине, где стоят лошади. А на другой, где лежит инвентарь, крыша сквозит, как бредень.


18 июля

Полночь. Читаю на своей половине. За окном первые тёмные сумерки. Уже совсем тёмные. Проклюнулись в редеющих облаках первые звёзды — Вега, Капелла, на Востоке бледные крапинки Пегаса. Весь день шёл тихий дождь, то стихая, то набирая силу. Сейчас смолк, и, кроме перелистываемой страницы, — никаких звуков. Таня тоже читает в избе. Тишина.

Вдруг еле слышное вкрадчивое поскрёбывание — из утла, под которым гнездится ежовое семейство. Нет, ёжик бы громко карябал и фыркал. Мышка, наверное. Дожди затопляют норы и мыши переселяются в сухие подвалы. Поскрёбывание не прекращаете, как будто становится ближе. И вот из-за обивочной вагонки деловито и безбоязненно выползает огромный жучище. Огляделся, зажмурился, наверное, от яркого света лампы и не торопясь пополз вниз.


Рацион наш упростился до минимума. Картошка — варёная или жареная, и хлеб с вареньем, которое иногда подбрасывал нам о. Арсений. А ему — сердобольные прихожанки.


26 июля

Говорят, за «Точкой» много малины... Настьку — на раму и на велосипеде — туда. «Точка» — это военная часть обслуживающая ракетную установку. У дороги каменная будка с четырьмя на все четыре стороны окошками. В будке часовой. Вглубь леса уходит забор: три ряда колючей проволоки. На Валдайской возвышенности таких точек много, судя по тому, что ближайшая за «Длинными бородами» километрах в тридцати.

От будки до вырубок ещё километр Я оставил велосипед под ёлкой, прикрыл ветками, посадил Настю на плечи, и — пошагали. Жара сегодня +39 на солнце, атакуют слепни, чуя запах пота, под ногами искромсанная шинами колея, на велосипеде не проехать. Кое-где выступает старая замшелая гать. По сторонам дороги в девственном лесу свалены кубы бетона, металлические трапеции, рамы — железный и чугунный лом. Гигантская платформа какого-то транспорта. Такой циклопический мусор оставляет после себя война на полях сражений. Лес заглатывает эти уродливые инородные тела, кустарник и высокая трава, похожая на глубоководные водоросли, опутывают их.

Слепни врезаются в тело, как жужжащая шрапнель, Настька отбивается от них одной рукой, а другой бросает ягоды в корзинку, что висит у неё на животике. Набрали корзинку и бегом, бегом из жужжащего пекла.


29 июля.

В прошлый приезд в город я купил в магазине три десятка яиц. Таня радовалась недолго: оказалось — почти все тухлые. Я решил нанести визит райпомовскому начальству. Звоню, как только сошёл с автобуса.

Дмитрий Иванович, я такой-то, из Москвы. Хочу зайти к вам сейчас. Застану?

— Смотря сколько будете идти.

— Минут десять.

— Застанете.

Большая приёмная, секретарша с немыслимой причёской времён Екатерины Великой. «Куда прёшь?!» — было отпечатано на выражении её лица, когда я без спроса постучался в дверь к директору.

Стол буквой Т с графином. В кресле начальство, напротив, за графином, еле виден мужичонка, проситель, наверное. Протягиваю членский билет Союза писателей.

— Я работаю в газете «Правда», — решил я припугнуть начальника райпо. — Так-так, — обратился в слух Дмитрий Иванович, а товарищ за графином выпрямился.

— Наша газета ежедневно получает более 500 писем с жалобами на торговую сеть. И вот недавно я непосредственно столкнулся с тем, на что жалуются наши читатели. 12 июля я купил 30 штук яиц в павильоне напротив автостанции. Продавец Соколова. 24 яйца оказались тухлыми.

Дмитрий Иванович круглыми глазами посмотрел на мужика, сидящего за графином.

— Да, действительно, имел место тухлый товар, — прошелестело за графином.

— А почему нет рекламаций? — рявкнул в ту сторону Дмитрий Иванович и снял телефонную трубку.

— Марья Васильевна, яйца на складе есть? Когда получены? Сейчас к вам приедет Саранюк, выдайте ему 24 яйца по безналичному.

Сидевший за графином оказался заместителем директора. На его машине и отправились. По пути завернули к продавцу Соколовой.

— Сейчас этому товарищу выдадут на базе 24 яйца, а вы составьте акт на актирование, — вяло приказал Соколовой Саранюк.

— Почему я? — набычилась женщина.

У вас были куплены тухлые яйца.

— Пусть принесёт скорлупу! Что я покажу ревизору? Почему вы без скорлупы приехали?

— А действительно, где скорлупа, — оживился Саранюк, — где доказательства, что вы яйца не съели?

— Так меня бы в автобус не пустили с такой поклажей. Я бы всех уморил.

— У нас народ привычный, не такое нюхают. Пришлось снова звонить в райпо. Передал Саранюку трубку, тот коротко ответил «есть», и мы поехали дальше.

У ворот базы ждал и чуть ли не под колёса бросился человек.

— Андрей Андреич, я два часа прошу завхоза дать машину под лук, а она отвечает: некогда. Разве так работают! Нет, так работать нельзя... Нельзя так работать, — причитает пожилой человек, мокрый от жары и скорби.

Кучка женщин в бюстгальтерах и голубых трико плещутся, как голуби в луже, под колонкой. Завхозиха среди них. Неохотно отделилась от лужи, когда подошёл Саранюк.

— Вот корреспондент из «Правды», выдайте ему 24 яйца. О рыдающем снабженце ни слова, как будто это был призрак.

Всё же я поинтересовался судьбой страдальца.

— Нет машин, - последовал ответ.

Утром привезли 170 ящиков помидоров. После того как их перебрали, осталось 100 ящиков. Но и эти сгниют, потому что развозить не на чем.

Я не отступаю, жалю вопросами, как настоящий корреспондент.

Саранюк вяло отбивается.

— Все машины списаны, отслужили свой век. Осталась одна, и та на капремонте. Послали за лошадью в совхоз. Да ведь и лошадей мало. Обещали прислать две телеги. Вот они и идут своим ходом из Боровичей Хорошо, завтра добредут, если, конечно, их выслали.


На скамейке в скверике сидит старик. Грудь в медалях.

— За что медалями наградили, дедушка? — А я не знаю, слепой, не вижу.

— На какой же войне ты воевал?

— На трёх. Я бежал, кричал УРА, а немцы меня боялись. — А за что воевал? За кого?

— А я не знаю. Меня привезли, я и пошёл. На карпатской горе воевал. Высокая, двенадцать километров гора.


Старуха роется в урне, что стоит у входа в столовую, напротив румяного портрета Ленина. Тут же крутится ханыга. «Дай 11 копеек». Остроумный малый, нестандартная просьба. Дал ему 20 копеек. Это было вчера. Сегодня он на том же месте. «Ну что, красненького?» — «Не пью». — «11 копеек не дашь?» — «Не дам».


2 августа

Рейки для забора я набрал из «лапши», обрезков от тёса. В спутанных отвалах на пилораме можно «нарыть» более или менее прямые рейки. Чем я и занимался целый день. Рабочий Колька уточнил: «Нароешь за день, а вечером отвезёшь». Дня мне не хватило, вечером я снова заехал на пилораму. Вижу, мужик носит из моей кучи отобранные рейки.

— Ты, что же, дружок, не видишь, что они отобраны?

— А я, х... его знает, мне сказали, бери за сараем. — Кто тебе сказал?

— А Колька.

— Сколько ж ты ему дал?

— На две бутылки.

Я — к Кольке, смена его ещё не кончилась.

—А х... его знает, думал, ты свои забрал, — объяснил Колька, которому я вчера тоже дал на две бутылки.

В общем, разобрались, какую кучу можно рыть, а какую не трогать. Но вижу, рейки надо увозить, и договорился назавтра с трактористом Сашей, что буду ждать его в два часа.

Жду час, жду два, жду три... Может, ещё не управился с навозом, утром возил со скотного двора. В шесть часов пошёл к нему домой. Он отворил навстречу мне окошко.

— Сломался я.

— А что ж, не зашёл, не сказал?

— А я Ольгу послал.

Ольга — его сестра, здоровущая дылда лет четырнадцати. (Её бабка считает нас помещиками, уж, наверное, и внучка того же мнения. Помещики... Вся деревня видит, как я тружусь — сам венцы меняю, перекладываю сени, крою крышу, огородничаю...). Ольга играет в куклы с девочками-дошкольницами. Приезжает в деревню на каникулы из Таллина, куда её родители перекочевали от новодеревенской житухи. Я с вопросом к Оле.

— А я прошла мимо, думала, вас нету, — не отрываясь от ведёрка с песком, ответила девушка.

—Что ж не зашла, не справилась?

— А я думала вас нету.

Глядя на неё, я вспомнил случай, о котором мне рассказал эстонский поэт Рудольф Риммель. Эстония, чуть ли не наполовину разбавлена русским населением, перекочевавшим из Псковской и Новгородской областей. На улицах Таллина часто можно слышать родную речь с характерным оканьем. Риммель однажды на лестничной площадке в своём подъезде наткнулся на пацана, присевшего на корточки за большой нуждой. Нисколько не смутившись, мальчик (русский, конечно) натянул штаны и даже не сделал попытки убежать. В «Опорном пункте» он признался, что хотел напакостить буржуям, которые живут в кооперативном доме.

Другой тракторист оказался в стельку пьяный. Жена назначила заглянуть попозже, может, проснётся.

— Приходите вечером.

— А когда вечером, поточнее, в котором часу?

— А я не знаю, приходите вечером.

Когда же тракторист проснулся, мы управились за полчаса. Жена с малолетним сынишкой сопровождала его, втиснувшись в кабину. В кабине «Белоруся» место для пассажиров не предусмотрено. Но она втиснулась, чтобы деньги, которые я заплачу, не прошли мимо неё. Чтобы снова не надрался: вдруг угощать начнут.

Место жены в кабине «Белоруся» хоть и не предусмотрено, но узаконено. В другой раз я возил кирпич. Рядом с трактористом Женей сидела его жена, по той же причине. Сидеть ей пришлось, возили издалека, с утра до ночи.


Коля Белонин устроился на брёвнышках, в очках, читает книжку, перегнутую пополам. Я иду мимо, он глаз не поднимает.

— Зачитался Коля, какая книжка-то? — А не зна, какая-то, взял, дык...


7 августа

У Давыдовых трое сыновей. Старший в этом году идёт в армию, младший кончает школу. Сегодня отец пасёт овец. Он прошёл с гуртом в 6 часов, а в 8, смотрю, возвращается, овцы неподалёку

— Александр Иванович, поглядите за овцами, я мигом домой, может, кто из ребят попасёт. Захворал, еле на ногах стою.

Через пять минут бежит обратно.

— Дрыхнут, не добудишься, молодые, дык...

В полдень жена Лида понесла ему обед в платочке. На обратном пути задержалась у нашего дома. Настя за что-то её благодарит, топочет босыми ножками по крыльцу, в руках румяный пирог. Личико залито ликованием.

— Папа, папа, смотри!!!

Да, детей нужно одаривать, воспитывать подарками. Не зря же они любят деда Мороза с мешком подарков за спиной... Но здесь, может быть, Настю сразило, бессознательно, конечно, присущее ей с младенчества свойство: дарить, отдавать. Первое слово, которое она произнесла в песочнице, протягивая лопатку мальчику Пете, было «на». И ещё долго в её небогатом лексиконе это слово оставалось наиболее употребительным.

Живут Давыдовы, как все. Не впроголодь, мужик непьющий, но и не в достатке. Какое же это драгоценное и, увы, редкостное желание — поделиться тем что у тебя есть.

То бидончик с молоком принесёт, отказываясь от платы: «Что вы деньгами трясёте!», то картофельную ватрушку. Настя сияет от счастья. И это не просто симпатия или особенный интерес к нашему семейству, но — душевная щедрость, изначальная и неистребимая.


11 сентября

Вчера на картофельное поле, где после студентов картошки осталось столько, что можно было бы грести комбайном, выгнали коров. Невиданное зрелище — коровы пасутся на пашне. Хрупают крупными клубнями, корячат ноги в топкой земле. Я пошутил: «Что, новую партию студентов пригнали?»

Семён Пустов не понял шутки.

— Где? — завертел головой.

А Виктор, Пустов у него сегодня в подпасках, отозвался:

— Эти подберут чище, да и скорее.

Семён пасёт первый год, да и последний. Зарабатывает на пенсию.

— Адова работа, — признаётся он Серёже Волову. Раньше он работал техником на ферме. Бывало, утром мы с Настей на озеро, он навстречу нам с фермы. Уже отработал. Катит в гору на велосипеде, здоров, не останавливается.

И вдруг попал в больницу. Пошёл слух, что с сифилисом. Работала на ферме одна кралечка... Сначала её эвакуировали, диагноз не скроешь, потом — его.

Бог шельму метит... Это ему за то, что сажал здесь людей «на сутки», когда зять был милиционером... А жена — завпочтой, телефон у неё в руках. Они, да парторг Куприна, да Балдин, бывший председатель, а ныне ярый коммунист,— в деревне были Начальством. Сейчас начальство пасёт коров... Серёжа, похохатывая, качает головой: «Недоволен, адова работа...»


29 сентября

Тихо прошёл мой день рождения. Ходили на горку за маслятами, потом свернули в березняк, который всегда одаривает беленькими и подберёзовиками, сколько бы туда ни ходило народу: деревня близко. Полька уснула у меня на плечах. Заметив гриб, свистом подзываю Танюшу или Настеньку, чтобы не нагибаться, не потревожить её сна.


В этом году мы берём молоко у Ольги, Фединой жены. Она оставляет банку в сенях. Сегодня банки нет. Постучался в избу. За столом Федя и племянник Мишка, который весело болтает ногами. Смотрю вопросительно на Ольгу.

— Государству велят отдавать, — отвечает она на мой безмолвный вопрос.

— А что такое государство? — обращаюсь я к Феде. — Я, ты, она, мои малые детишки и твоя Галька. Государство — это люди.

Ольга не поняла моей мудрёной речи и повторила: — Лидка лается: чего мало сдаёшь!

— А те не всё равно кому сдавать? — вмешался Федя.

Ещё бы! На ферму они несут молоко разбавленное, на ферме жирность не проверяют. А своим, деревенским, да и дачникам, разбавлять вроде совестно. А государству, чего там, всё равно на ферме дольют воды.

— Нам ещё две недельки, скоро уедем, — пытаюсь я воздействовать на материнские чувства Ольги. — Детишки-то без молока. А в городе ничего нет, сами знаете...

— Отдай молоко... — приказывает Федя.

Ольга обидчиво достаёт из-под оконной занавески банку.

Она в этом году неприветлива. Не потому ли, что её младшего сына видели среди тех, кто лазил в мой дом. Весной выломали дверь в подизбицу и через подпол проникли в дом. Унесли посуду, а больше ничего и не было. Их средний, шалопай-малый, кончает ПТУ, старший в тюрьме. В деревне думали, что я заявлю в милицию, и ребятишек привлекут за хулиганство. Так что у Ольги загодя ко мне неприязнь. Разве бывает у насильника жалость к жертве! Напротив, неприязнь и опасение оправдывают насилие.

Они в деревне самые зажиточные. Когда сгорели, совхоз выделил им большой дом, бывшую школу. Помог отремонтировать. Федя купил новую обстановку... Она сейчас красуется во всём своём зеркальном блеске. Полированный сервант, кресла, в большой комнате друг на друге два телевизора — обыкновенный и цветной.