вернуться к началу

Гуайта Джованни - Жизнь человека: встреча неба и земли

Впервые на русском языке читатель может познакомиться с историей, учением и духовным опытом Армянской Апостольской Церкви, одной из самых древних Церквей мира, а также прикоснуться к истории армянского народа, который, несмотря на свою многострадальную судьбу, войны, геноцид, рассеяние, в течение многих веков сохранял свою верность Христу.

В беседах с Католикосом Всех Армян Гарегином I автор касается самых различных проблем: веры и неверия, счастья и страдания, власти и авторитета, места и роли в Церкви мирян, женщин и молодежи, проблем любви и семьи, целомудрия, сексуальной жизни, гомосексуализма, справедливости, равенства, биоэтики и многого другого.

Широкий спектр затронутых вопросов может быть интересен всем, и верующим, и неверующим, и христианам, и представителям других религий... Ответы Гарегина I поражают своей глубиной, открытостью и оптимизмом. По мере чтения книги они, подобно разноцветным мозаичным камешкам, образуют цельную картину личного опыта и духовности христианина, глубоко укорененного в многовековом опыте своей Церкви. Ответам Гарегина свойственна яркая образность и поэтичность, особенно, когда он касается таких тем, как любовь, страдание, крест.

Книга обращена ко всем, кто пытается найти ответы на трудные вопросы сегодняшнего времени.

Содержание

Жизнь человека: ВСТРЕЧА НЕБА И ЗЕМЛИ Беседы с Католикосом Всех Армян ГАРЕГИНОМ I

СВЯТЫНЯ ЦЕРКВИ И ГОЛОС ЧЕЛОВЕКА


Должен сознаться, что всякая встреча с особой субстанцией армянской истории, культуры и жизни — будь-то посещения самой страны каменных крестов-хачкаров, или предпринятые мною когда-то с бескорыстной помощью Л. А. Ханларян попытки вникать в тексты великого святого и великого поэта Армении Григора Нарекаци, или соприкосновения через книги или устные рассказы с памятью страшной катастрофы геноцида 1915-16 гг., или, наконец, беседы с представителями армянской диаспоры, заставляющие почувствовать всесветную широту этого феномена, — была для меня каждый раз переживанием, и без суммы этих переживаний мне уже, по правде говоря, не так легко вообразить себя самого. Напрягши память, припоминаю, что на грани детства и отрочества, когда мне еще не приходилось слышать, скажем, про Франца Верфеля, я что-то читал по-русски о геноциде; уже не припомню ни автора, ни контекста (кажется, это было эпизодом чьей-то биографии), но во мне живо тогдашнее изумление полудетского ума перед масштабом беды и перед величием каменистого библейского края. Такие впечатления — на всю жизнь. А в годы сравнительно недавние я написал стихи, из которых позволю себе привести два четверостишия:


...Кровь, на камни излитая

в заколении вековечном,

сама претворенная в камень,

что крепче всех камней на свете:


не петушья кровь, не ягнячья,

заповедная кровь человечья,

от камней вопиющая к небу

гласом уставного распева...


Более, чем полуторатысячелетний мир армянского христианства, мир, сердце которого — Эчмиадзин; это мир великий и весьма своеобычный, и его образ во времени, да и в пространстве — имея в виду ту же диаспору — являет масштаб, поражающий всякое чуткое воображение. И духовный предстоятель Армянской Церкви, Католикос, восседающий на престоле в Эчмиадзине, в таком контексте есть знак, знамение, его личное бытие подчинено внеличному знаковому назначению; это можно сказать, конечно, о любом носителе высокого церковного сана, и par excellence о «предстоятеле» той или иной Церкви, — но в применении к Католикосу армян служение иерарха неотделимо от особой роли, от функции, так сказать, «этнарха», символа национальной идентичности. Это особое положение вещей — плод исторических обстоятельств, которые сами по себе довольно печальны, более того, трагичны: здесь и многовековое отъединение Армянской Церкви от общения с другими Церквами, и продолжительное отсутствие армянской государственности, при котором Церковь получала (как это было когда-то в позднеантичные времена варварских нашествий) дополнительную функцию замещения светских институций.

Надо сказать, что с обеими темами читатель этой книги столкнется не раз. Совершенно понятно стремление Католикоса по ходу главы IV энергично оспорить школьно-богословский подход к его Церкви как «монофиситской»; впрочем, спешим сообщить читателю, если он по случайности еще не успел это узнать из других источников, что в наше время весьма серьезные католические и православные ученые также рассматривают идентификацию вероучения Армянской Церкви и прочих нехалкидонитских церквей Востока с монофиситством в смысле т. н. евтихской ереси (или, напротив, в случае сирийцев — с несторианством), как прискорбное историческое, отчасти лингвистическое, недоразумение; к слову отметим, что едва ли не первым инициатором пересмотра привычных взглядов еще в прошлом веке выступил замечательный русский православный ученый Василий Васильевич Болотов (1853-1900), участник акта восстановления общения с Православием для сирийцев, т. н. несториан (на Благовещение 1898 г.). Что до темы национально-политической, то как живые выражения скорби о несвободе армянского отечества в прошлом, так и богословские соображения относительно границы между похвальным церковным патриотизмом и недопустимым для христианина национализмом читатель этой книги встретит не один раз в различных местах, иначе просто и быть не может. Но не будем ставить абстрактного, резонерского вопроса: а хорошо ли, вообще говоря, для Церкви Христовой быть уж в такой интенсивной степени национальным символом? Говоря отвлеченно, — там, где этого нет, этого не нужно желать и устраивать искусственно. Но, во-первых, применительно к Армянской Церкви мы говорим не об общих понятиях, а о неоспоримой реальности, неразрывно связанной с трагическим уделом армянского народа. Во-вторых, нельзя отрицать, что национальное служение и национальное достоинство кафедры Эчмиадзина впрямь имеет черты величественные и строгие... Мы привыкли в наше время слишком часто иметь дело с такими национальными эмоциями, аффектами, идеологемами, которые при всей энергии, подчас разрушительной, с которой заявляют о себе, отмечены некоторой ирреальностью «симулякра» — произвольно выбранного типа поведения, надуманной самостилизации. Но с армянским национальным чувством дело обстоит всё-таки иначе; удается ли ему сохранить благое чувство меры, или дело доходит до крайностей национализма, — оно в любом случае очень подлинно, очень реально и серьезно, и серьезность эта становится прямо-таки осязаемой, когда в армянских семьях слушаешь один за другим точные, конкретные были о том, кто в этой семье погиб в пору геноцида, а кто был рожден изнемогавшей матерью-беженкой прямо в дороге, — это уж никак не фразы, не идеологемы, какое там!

Что до тесного сплетения армянского национального чувства с армянской религиозностью и церковностью, нельзя не согласиться с Католикосом, называющим ее «экзистенциальной». Разве что в больном вопросе о недавнем советском прошлом отважусь немного поспорить — но сейчас же, впрочем и возражу самому себе. Сознаюсь, что в качестве бывшего «подсоветского» человека нахожу, пожалуй, слишком уверенными и благополучными несколько фраз в главе IV, касающихся темы советских десятилетий. «...Армянский народ не может быть оторван от христианских ценностей», — дай Бог, чтобы было так, но существует ли народ, о котором мы можем сказать это с абсолютной уверенностью? Христос спрашивал: «Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» (Лк. 18, 8). И дальше: «...В Армении коммунизм не был идеологией, изобретенной армянами. Он был навязан нашему народу...» Верно по смыслу, но верно ли по тону? Спрашивается, какому народу Советского Союза коммунизм (и в особенности коммунистический атеизм) не был навязан? Нам, русским, не на кого перекладывать ответственность, разве что кто-нибудь помянет евреев, — но синагог, что же, не крушили? Я своими глазами видел обрывки свитка Торы, благоговейно подобранные на развалинах только что растерзанной синагоги... Да и кто, собственно, «изобрел» коммунизм? Проблема не в том, кем была изобретена идея, — мало ли какие бывают идеи; проблема в том, что черные дела творились при соучастии представителей разных народов, что они могли твориться, не вызывая значительного противодействия. И еще дальше: «...Впрочем, вся армянская культура свидетельствует о христианской вере: древние манускрипты, архитектура...» А что сказать о русских церквах и иконах, что сказать о готике Франции, которая когда-то называла себя старшей дочерью Церкви и которая первой провозгласила в революционные годы программу дехристианизации, что сказать о религиозной культуре Испании, страны Тересы Авильской и Хуана де ла Круса, где в пору гражданской войны особая ярость обрушивалась на духовных лиц и на святыни? Увы, опыт научает тому же, о чем предупреждали древние пророчества: сияние веры в историческом прошлом народа само по себе не дает никаких гарантий на будущее. Это можно сказать о каждом народе. Но сейчас я сделаю себе самому, как и обещал, одно возражение. Пусть во многих отношениях ситуация в Армении советских лет может быть уподоблена тому, что можно было видеть в других частях СССР, — но не во всем, не во всем. Уже превосходная сохранность тех же хачкаров, расположенных подчас далеко от человеческого жилья, заставляла задуматься: это было неопровержимое вещественное доказательство того, что и вправду весь народ (включая мальчишек, обработанных комсомольским промыванием мозгов, да и попросту подпадающих, как это неизбежно в переходном возрасте, искушениям разрушительного удальства) единодушно хранил святыню как своё достояние. Когда отступало чувство святыни в религиозном смысле слова, оставалось чувство: это наше. Навсегда, навсегда наше. Такое чувство — драгоценное достояние, выстраданное за годы и века, когда не оставалось у народа импозантных политических эмблем, — одни святые камни на каменистой земле, да рукописи в монастырских хранилищах...

Итак, двойное надличное, сверхличное достоинство: служение Церкви и служение национальное, — всё это делает фигуру Католикоса, как уже было сказано выше, знаком и символом. Тем важнее, что развертывающаяся перед нами беседа знакомит нас с личным обликом и личным путем Гарегина I. Вот мы читаем: «Я вспоминаю свою бабушку. Это была простая, необразованная, неграмотная женщина, но когда она брала меня с собой в церковь, мне казалось, что это уже совсем другой человек: она словно преображалась». И мы узнаем о литургическом благочестии простых армян что-то, чего не узнали бы из вероучительных тезисов... Глава II дает живой и конкретный образ самоощущения в армянской диаспоре — от деревни в Сирии, где мальчику до 13 лет не приходилось узнать о существовании электричества, до колледжа в Оксфорде, где, между прочим, юноше пришлось услышать от студента-шотландца недоуменный вопрос: «А где это Армения!» Да, и это тоже. И когда в дальнейших главах обсуждаются общие вопросы просвещенно-консервативной церковности в современном мире, читатель, соглашаясь с Католикосом или резервируя себе право на особое мнение, во всяком случае ощущает за каждым тезисом личную позицию, контекст, употребляя одно из любимых слов приснопамятного Гарегина I, экзистенциальный.

А мы, читатели, не должны забывать нашей благодарности как за мыслительный уровень беседы, так и за ее личностный характер, — ее инициатору, «совопроснику» Католикоса, итальянскому писателю Джованни Гуайте.


Сергей Аверинцев


ПРЕДИСЛОВИЕ


Грац, Австрия. 24 июня 1997 года. Открытие второго дня Второго Европейского Экуменического Собрания поручено его Святейшеству Гарегину I, Католикосу Всех Армян. В армянском монашеском облачении с характерным длинным черным капюшоном Католикос уверенно начинает свою речь на прекрасном английском: «Я живу в Армении, в стране, где находится гора Арарат, которая упоминается в Библии. Здесь более 1700 лет верно свидетельствуют о Христе...»

Глава Армянской Церкви анализирует те огромные изменения, которые произошли в Европе за последние десять лет, говорит об их последствиях в жизни Церкви. Присутствующих на ассамблее поражает точность и глубина анализа, искренность в постановке проблем, а также открытость и оптимизм предложений. Но не менее сильное впечатление произвели ответы Католикоса во второй половине дня, когда во время своей пресс-конференции он отвечал на вопросы журналистов.

Лично я был поражен тем, что такое положительное представление об экуменизме, такой призыв к динамизму и к принятию вызова современности исходит именно от представителя Восточной Церкви, к тому же одной из древнейших в мире.

Я уже более десяти лет живу в Москве. Вот скоро 20 лет, как русская духовность и Православие в целом находятся в центре моих интересов, поисков и размышлений. Я знаком с трудностями, которые преодолевают Православные Церкви в бывших коммунистических странах в связи с социальными и экономическими изменениями в их жизни. И именно поэтому дух открытости и оптимизм Гарегина I вдохновили меня на данное интервью.


Католикос Всех Армян Гарегин I — несомненно одна из самых ярких личностей восточного христианства уходящего века.

Этот сын армянской диаспоры, родившийся в простой крестьянской семье в глухой сирийской деревне, учился в Оксфорде, был епископом в Иране и в Нью-Йорке, в 1977 году стал главой Армянской Церкви в Киликии, а в 1995 — Католикосом Всех Армян. За короткое время своего пребывания во главе Армянской Церкви в св. Эчмиадзине Католикос Гарегин успел сделать немало: он реформировал систему образования будущих священников, создал центры духовного воспитания мирян, умножил количество епархий в Армении и в странах бывшего Советского Союза, открыл семинарии, освятил новые храмы, организовал в Церкви социальную службу помощи бедным, больным и нуждающимся, способствовал участию Церкви в культурной жизни страны. Он много проповедовал в средствах массовой информации, часто совершал поездки по епархиям, беседовал с простыми людьми, принимал посетителей из разных стран мира, общался с государственными деятелями, предпринимателями и представителями культуры. Своей необыкновенной энергией и работоспособностью Католикос Гарегин удивлял многих в Армении; но он считал, что «Католикос — служитель, который должен идти к людям, как это делал Христос... Церковь не застывший институт; сегодня она должна быть динамичной».

С молодости вовлеченный в диалог между Церквами, он сделал целью своей жизни поиск единства христиан. Его совместная декларация о христологии с Папой Иоанном Павлом II окончательно внесла ясность в многовековой спор. Безусловно, Римская декларация и многие другие начинания Католикоса останутся в истории Церкви и Армении. Бывало, он не сразу встречал понимание окружающих, но он всегда был открыт для диалога, мог объяснить свою позицию и мужественно брал на себя ответственность каждый раз, когда считал что его действие служит для блага Церкви. «История учит нас, — говорил он — что многие решения, которые в свое время были неправильно поняты приобретали первостепенное значение».


Автор фундаментальных исследований по Армянской Церкви и Халкидонскому Собору, Гарегин I был без сомнения одним из крупнейших современных восточных богословов, однако, свое служение он воспринимал, прежде всего, как пастырское. Вот почему в этой книге он обращается к вопросам, интересующим наших современников, просто, ясно и открыто обсуждает их на доступном всем языке. В наших беседах, помимо Армянской Церкви и Армении, мы затронули различные аспекты христианской веры, говорили о жизни в современном мире, нравственности, экологии, техническом прогрессе...

Это были непосредственные ответы на непредвиденные вопросы. Я хотел сохранить спонтанный стиль наших бесед даже ценой каких-то повторов, непоследовательности, свойственных непринужденному разговору. Католикос не отклонил ни один из моих вопросов, без колебания отвечая на любой из них. Спонтанность ответов не помешала ему быть красноречивым и даже поэтичным, например, там, где вопрос касался страдания. С моей стороны, задавая провокационные и навязчивые вопросы, я часто стремился выразить мнение простого, неискушенного в богословских вопросах человека. Мой собеседник принимал любой вызов...


Сегодня Католикоса Гарегина I с нами нет. Он скончался 29 июня 1999 года. Перечитывая некоторые из моих вопросов к Католикосу, я испытываю необъяснимое чувство, почти страх. Конечно, если бы тогда были малейшие признаки той страшной болезни, которая за очень короткое время, после неописуемых болей унесла его жизнь, я бы не спросил его о том, что бы он сказал человеку, узнавшему, что он неизлечимо болен. Тем более, я бы не предложил ему сформулировать свое «духовное завещание»... Но ни он, ни я, не подозревали, что именно в те дни страстной недели, когда в Эчмиадзине мы завершали нашу работу над книгой, открывалась последняя глава его жизни.

Говоря о страхе, я имею в виду и страх Божий — то чувство, которое испытываешь каждый раз, когда вдруг ход событий открывается перед внутренним взором с неожиданной стороны и понимаешь, что Кто-то тобой руководил, даже если ты не отдавал себе в этом отчет. Оглядываясь назад, вспоминая свои встречи и беседы с Католикосом, я думаю о том, как таинственны и неисповедимы пути Господни... Если бы я предложил Католикосу свой замысел о наших беседах несколько позже, возможно, этой книги (которая, после французского оригинала, выходит одновременно на русском и армянском) не было бы вовсе. Сегодня, испытывая горечь утраты человека, которого без преувеличения можно назвать истинным свидетелем веры Христовой в наши дни, я нахожу утешение в том, что Католикос действительно оставил нам духовное завещание, которое обрело свою плоть в этой книге.

Милостью Божией, книга вышла еще при жизни Католикоса, он читал ее не один раз, был ею доволен и, конечно, рад тому, что она переводится на русский и английский языки.

В этих беседах впервые за последние десятилетия предстоятель Армянской Церкви может так открыто и широко затронуть многочисленные вопросы, касающиеся истории его народа, а также жизни и учения его Церкви. Кроме того, книга стала для Католикоса Всех Армян кафедрой, с которой он имел возможность обратиться ко многим армянам, рассеянным по всему свету, главным образом к тем, кто уже не знает язык своих предков, и к которым он проявлял свою особую пастырскую заботу.

На европейских языках существует очень мало работ по Армянской Церкви, и в этом плане читатель и по сей день остается жертвой старых предрассудков и исторических недоразумений. Часто наше представление об Армении не идет дальше Ноева ковчега и известной из армянской истории ее таинственной и многострадальной судьбы с многочисленными войнами, геноцидом, рассеянием по всему свету...

Таким образом, если, с одной стороны, книга стремится заполнить культурный вакуум, то, с другой, она не лишена интереса для историков, армяноведов и богословов.


Для Гарегина I человеческая жизнь есть «встреча неба и земли». Это измерение его богословия и духовности, средоточием которых является Христос, «Бог, вовлеченный в человеческую историю», таково, что мой собеседник мог обсуждать любые проблемы, какими бы острыми и насыщенными они ни были, при этом он всегда четко выражал свою христианскую точку зрения, никогда не впадая в спиритуализм или клерикализм. Вот почему я считаю, что читатель, даже неверующий, может — через призму армянской истории и личный опыт Католикоса — обрести в словах Гарегина I подлинное вдохновение.

И последнее. Я бы хотел, чтобы эта книга стала для читателя тем, чем работа над ней стала для меня: открытием духовных богатств одной из древнейших Церквей мира, поводом для встречи, глубоким и чистосердечным общением с пастырем, с христианином, со старшим братом.


Джованни Гуайта


ГЛАВА I. ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

По стопам Учителя


Ваше Святейшество, Вы — Католикос, Патриарх Всех Армян. Согласно нашему вероучению (общему и для православных, и для католиков), Вы преемник апостолов. Две тысячи лет тому назад Иисус из Назарета, идя по берегу Геннисаретского озера, увидел простых рыбаков, посмотрел им в глаза и сказал: «Идите за мной». И они, проявив смелость, последовали за Ним, хотя и не знали еще, что Он Сын Божий; возможно, это было одно из самых великих проявлений человеческой смелости.

Две тысячи лет спустя Вы повторяете тот же апостольский опыт. Что значит для епископа, преемника апостолов, следовать за Иисусом?


Следовать за Иисусом — значит идти по пути молитвенной жизни, общения с Отцом, служения и учения: всего того, что Иисус, наш Учитель, завещал нам Своим примером. В следовании за Христом есть три момента. В первую очередь, надо почувствовать, что ты отвечаешь на призыв. Быть епископом, преемником апостолов, — это не личный выбор, это ответ на призыв. Получая в наследство миссию Христа, надо всегда отвечать на этот призыв, отвечать Тому, кто тебя призывает.

Во-вторых, в этом призыве есть конкретная задача: епископ — это посланник (что и означает греческое слово apostolos, апостол), и он послан для миссии — продолжать служение Учителя тому народу, который ему поручен. В моем случае это армянский народ повсюду, где он живет: в Армении, в Нагорном Карабахе или в рассеянии (что мы называем армянской диаспорой).

В-третьих, епископ всегда должен чувствовать себя служителем. Это лучшее определение, которое я мог бы дать священнику, епископу, патриарху или католикосу. Служить — вот самый верный и точный ответ на призыв, потому что Иисус сказал: «Я пришел не для того, чтобы Мне служили, но чтобы послужить»; по-гречески слово liturgia означает службу, предназначенную для народа. Итак, быть преемником апостолов — значит выполнять задачу посланника, и делать это преданно, с любовью к народу, потому что любовь к Богу проходит через любовь к людям.


Это касается епископа; но следование за Христом не является прерогативой епископского сана, каждый христианин пытается идти по стопам Иисуса...


Вы правы, следовать за Учителем — задача и долг всех христиан. Но существует разница между тем, что требуется от епископа, и тем, что требуется от других христиан. Епископ всегда несет большую ответственность за других. Каждый христианин — посланник в самом полном смысле этого слова, но он должен отвечать главным образом за самого себя. А епископ ответственен за других, он должен отвечать перед Богом за тех, кто ему поручен. У пророка Иезекииля есть замечательные слова: «Я поставил тебя стражем дому Израилеву» (Иез 3, 17); епископ должен слышать слова Всевышнего и передавать их народу; если епископ этого не делает, он несет ответственность за гибель вверенных ему людей.


Каковы Ваши отношения с Господом после стольких лет следования Ему?


С точки зрения моей преданности Ему отношения остались прежними, но за сорок пять лет священнического служения они стали гораздо более глубокими и зрелыми. Вначале призыв Учителя вызывал во мне энтузиазм, юношеский порыв. Я ощутил этот призыв в трудностях, которые испытывал мой народ, особенно на Ближнем Востоке и затем везде, где я был. Сейчас, по прошествии стольких лет, могу сказать, что эти отношения стали неотъемлемой частью моей личности. Это означает, что я не могу думать о себе самом, не соотнося себя с Ним, с Учителем. Моя жизнь наполнена Его присутствием. Каждый раз, собираясь что-либо делать, я спрашиваю себя, что сделал бы Иисус на моем месте. Он образец для меня. Конечно, я не могу сказать, что всегда верно следовал Ему, но я стараюсь смотреть Его глазами на свой труд и на свою жизнь. Для меня Евангелие — это не просто книга, но исполненный любви взгляд Иисуса на нас. Думаю, что на сегодняшний день мои отношения с Господом стали неотъемлемой частью моего существования.


У Иисуса Христа не было Своего кабинета


О чем думает Патриарх, начиная свой день? Как проходит Ваш день?


Мой день начинается с молитвы в храме. Ритм дню епископа, так же, как дню любого христианина, задает молитва — выражение Богу благодарности за то, что Он продлил нашу жизнь. Эту молитву я совершаю в соборе святого Эчмиадзина со священниками, монахами из нашего Братства и студентами семинарии. После молитвы в церкви и завтрака, который врачи, вопреки моей привычке, убедили меня съедать каждое утро, я отправляюсь в свой кабинет, где встречаюсь с моими советниками, чтобы обсудить запланированные встречи. Многие мои обязанности касаются внутренних дел нашего Католикосата и его различных отделов. Затем я отвечаю на корреспонденцию: мы получаем много писем из наших епархий, от других Церквей, а также от армянских и международных организаций.

Каждый день я принимаю посетителей: членов нашей Церкви (священников, епископов и мирян) или государственных служащих, деятелей культуры, образования, делового мира, людей, приехавших в Армению из-за рубежа. Эчмиадзин хотят увидеть многие: это наша колыбель как христианской нации, армянский Вифлеем. Здесь много паломников, среди которых очень много армян из диаспоры. На всех у меня не хватает времени, но я встречаюсь со многими.

Во второй половине дня я стараюсь немного отдохнуть, потом читаю книги, которые получаю из Франции, США, Англии. Я пытаюсь следить за современной богословской мыслью и за экуменическим движением, с которым всегда был связан, — оно так оживило мою церковную жизнь и мое служение со дня рукоположения. Вечером я встречаюсь с друзьями. Время от времени пишу. Наконец, я преподаю в нашей богословской Академии, где раз в неделю читаю лекции по пастырскому богословию и гомилетике.


Как Вы понимаете Ваше служение как Католикоса? Являетесь ли Вы в первую очередь ориентиром для епископата, гарантом единства всех епископов? Направлено ли Ваше служение, главным образом, на церковную иерархию или Вы — прежде всего пастырь? Обращена ли Ваша духовная забота ко всем верующим?


Прежде всего я чувствую себя пастырем. Я не знаю, выполняю ли я достойно эту задачу, это покажет Бог и история, но я понимаю свою миссию как служение народу, со страданиями, радостями, мыслями, желаниями которого я связан. Не зная своего народа, невозможно ему служить. Я часто говорю епископам и священникам о том, что мы должны чувствовать пульс людей как собственный, иначе мы не сможем им служить.

Глава Церкви, конечно, должен обладать общим, универсальным взглядом на всю полноту своей Церкви, чтобы координировать жизнь различных епархий. Эта административная сторона деятельности имеет сегодня большое значение для нашей Церкви, особенно здесь, в Армении, и в других государствах бывшего Советского Союза; мы только что вышли из состояния семидесятилетнего застоя. Сегодня нам нельзя заботиться лишь о простом сохранении церковной жизни, как это было до сих пор; мы должны идти к народу, а не ждать, когда народ придет к нам. Мы удвоили количество епархий здесь, в Армении, создали две епархии на Украине и на юге России, где живут тысячи армян. Все это требует большой организационной работы; но за этими административными делами стоит абсолютная и безотлагательная необходимость дойти до каждого верующего, где бы он ни жил. Христос Сам шел к людям туда, где находил их: на берегу моря, на холмах, на улицах, в домах, в храме... Я часто говорю, что у Иисуса не было Своего кабинета... Он был вовлечен в жизнь людей, Он отождествлял Себя с ними, и я думаю, что духовенство должно вернуться к этому. В эпоху Средневековья Церковь слишком окостенела в своих структурах; сегодня больший упор надо сделать на аспект движения к людям, а не на административную деятельность.


Восхождение на Фавор


Вы очень занятой человек. С одной стороны, Вы заняты пастырским трудом, общением с верующими, с другой — административной работой и координацией деятельности иерархии. Кроме того, я знаю, что Вы часто проповедуете. При такой активной жизни находите ли Вы время для молитвы, для личного общения с Богом?


Как я уже сказал, каждый мой день начинается с молитвы в храме. К сожалению, из-за напряженной работы, я не всегда могу участвовать в вечерне; мой день заканчивается личной молитвой в моей резиденции, ночью. Каждое воскресенье и в дни церковных праздников мы служим литургию. Кроме того, когда духовенство святого Эчмиадзина собирается у меня (по крайней мере раз в неделю), мы вместе молимся и предаемся духовному размышлению. Наконец, мы установили новую традицию: каждую субботу, после утрени, все вместе размышляем над евангельским чтением дня, перемежая толкования молчанием. Это часть моей личной духовности, и я очень рад, что могу разделить ее с нашим духовенством. Очень важным и дорогим для меня является чтение духовных книг. Это главное время моего дня не только тем, что я могу почерпнуть из них, но еще и потому, что чтение дает мне возможность побыть наедине с самим собой, многое переосмыслить в моей жизни, подумать о проблемах сегодняшнего мира и нашего народа.


Итак, размышление — это время, когда Вы остаетесь наедине с самим собой. В таком случае я хотел бы спросить Вас: чем является лично для Вас общение с Богом? В конечном итоге, не общение ли это с самим собой, со своим внутренним миром? Молитва — это разговор с Богом или, скорее, восприятие голоса нашей совести?


В данном случае я не вижу разделения между голосом Бога и голосом совести. Если наша совесть сформирована учением Иисуса, она отражает присутствие в нас Бога. Естественно, я говорю о совести чистой, искренней и духовно питаемой Евангелием. Думаю, если мы прислушиваемся к совести, — мы недалеки от Бога. Совесть по-армянски передается словом «хихдж». Но это слово гораздо сильнее его французского или английского эквивалента и означает не столько некоторый вид сознания, сколько идею присутствия Бога. Бог проявляет Себя в нас; не надо забывать, что Иисус Христос — это Глагол, Слово, а совесть — это место, где Он говорит. Таким образом, в определенной степени общение с Богом является также общением с самим собой или, точнее, поиском глубинного присутствия в нас образа Божия. Бог, который на небесах, живет не на недосягаемом седьмом небе — Он живет в нас.


Здесь Вы едины с блж. Августином, который сказал: «Истина живет внутри человека». Однако это весьма непростая проблема. Вы знаете, конечно, что на Западе в последние десятилетия наблюдается очень большой интерес к восточным философиям и религиям. Сама идея размышления, медитации зачастую уже связывается не с христианством, а с учениями, которые приходят к нам из Азии. Для многих людей медитация становится одной из практик йоги или упражнением по релаксации во время аутогенной тренировки. Медитируя, они стремятся войти в себя, в свою душу и оставаться там в молчании — но не для того, чтобы встретить Бога, а просто чтобы «обрести самих себя».


Духовное размышление — это не просто разговор с самим собой. Это восхождение человека на гору Фавор, где Иисус преобразился в присутствии трех учеников. В этот момент вы чувствуете себя преисполненным Божественного присутствия. Его свет озаряет вас, и вы чувствуете в себе силу, которая Вам не принадлежит... Преображение — один из пяти самых главных праздников нашей Церкви. Духовное размышление, медитация и есть посещение преобразившимся Иисусом нашей души, это время, когда все прошлое возвращается, как явились на Фаворе Илия и Моисей. Вы видите свое существование в новом свете, вы на несколько минут отрываетесь от всего, что недолговечно и преходяще; вы уходите из этого мира, где время господствует над вами, чтобы приобщиться к вечности. Это самые глубокие мгновения нашей человеческой жизни, и люди, не переживающие их, уподобляются роботам. По существу, такое духовное размышление отличается от опыта, который приходит к нам сегодня из Азии. Духовное размышление было неотъемлемой частью жизни Иисуса с момента Его искушений в пустыне, в начале Его служения; на протяжении всей христианской истории оно всегда присутствовало в жизни многих святых и верующих.


Поговорим еще об общении с Богом. Вы сказали, что Ваши отношения с Богом с течением времени стали более зрелыми и глубокими. Я хотел бы знать, не случалось ли Вам, напротив, бороться с Богом? Не испытывали ли Вы когда-либо чувства мятежа против Бога?


У меня нет опыта такого рода. Но были моменты, когда я чувствовал себя оставленным. Я спрашивал себя, почему тот или иной значительный и по существу благотворный для Церкви и нашего народа замысел не может осуществиться? Где же Бог? Я испытывал сомнения, колебания, но по-настоящему никогда не боролся с Богом, в смысле мятежа. Бог неоспорим, это нам не надо удаляться от Него, потому что одиночество подобно аду на земле. Ощущение одиночества, оставленности — это моменты отчаяния. Были минуты, когда я чувствовал, что далек от Бога, что Он не со мной. Но в конце концов я всегда видел, что, в действительности, даже в такие моменты Бог мной руководил.


Были ли в Вашей жизни настолько трудные ситуации, что Вы не могли их принять, даже понимая, что это испытания от Бога?


Были случаи, когда я не хотел принимать события, не мог поверить, что они могут происходить по воле Божией. Такое случилось, когда в возрасте 48 лет от инфаркта скончался Киликийский Католикос Зарех I. Это был человек такой святости и преданности, что его смерть вызвала во мне протест. Я не мог понять, почему этот человек должен внезапно уйти из жизни. Я чувствовал себя духовно больным... Но в конце концов я сумел себе сказать: Господь превыше всего.

У каждого из нас бывает своя Гефсимания; Иисус переживал ее, когда молился: «Отче Мой! Да минует Меня чаша сия». Но Он добавил: «Да будет воля Твоя!»

Мы часто говорим о дружбе с Богом, и это правильно, потому что Иисус назвал нас друзьями. Однако не надо забывать и о подчинении Богу — не в смысле подчинения раба или невольника, что противоречит свободе личности, а в том смысле, что Бог превосходит нас, Он бесконечно велик, Он более могущественен и милосерден, чем мы. Он наш Друг, но прежде — Учитель и Отец, и если друг может тебя оставить, то Он не оставит никогда.


Дружба, власть, авторитет


Вы говорите о дружбе... Может ли Патриарх, глава Церкви, иметь друзей?


Не забывайте, что Патриарх — человек! И, конечно, он не может не иметь друзей.


Чем для Вас является дружба?


Для меня дружба — это духовное родство. Это полнота общения, единство мыслей, вкусов, опыта. У меня есть друзья, с которыми я вместе учился, друзья-епископы, священники, миряне. Эти люди едины со мной по духу. С ними я себя чувствую естественно, я счастлив, когда могу быть с ними.


Вы глава Поместной Церкви. Мы уже говорили, что для верующих Вы один из апостольских преемников. Но для человека с улицы, для неверующего или не интересующегося богословием, Вы лидер, менеджер, если можно так выразиться, большого предприятия, какой является Ваша Церковь, предприятия, распространившегося почти по всему свету. Трудно ли нести ответственность за такую организацию?


Да. Это очень трудная задача. Бремя власти нелегко, потому что оно связано с ответственностью. Я не раз замечал, что исполнить приказ легче, чем его отдать, потому что в последнем случае на вас ложится вся ответственность. Надо уметь оценивать обстоятельства, принимать во внимание различные аспекты проблемы и при ее решении не руководствоваться только одним из них.


Как Вы понимаете власть?


Сошлюсь на Евангелие. В чем состояла власть Иисуса? Евангелие говорит нам, что Он «говорил со властию». Однако Иисус не обладал ни властью книжников, ни властью фарисеев, саддукеев или Синедриона. Его власть исходила от Его личности. У Иисуса была власть не потому, что Он занимал положение в обществе или высокую должность в каком-то социальном институте... Иисус обладал властью, потому что Он был Истина: никто не мог Его игнорировать, или оспаривать, или адекватно отвечать Ему.

Во-вторых, власть заключается в служении. Я часто говорю людям здесь, в Армении: теперь мы являемся хозяевами нашей страны, но быть хозяевами страны — значит служить ей. И именно так говорил и делал Иисус — Он, Учитель и Господь, умыл ноги апостолам, Он сказал, что пришел, чтобы послужить, а не для того, чтобы служили Ему. Таким образом, власть в Церкви проистекает из двух источников: свидетельства об Истине и служения. Если власть осуществляется таким образом, ее принимают с любовью. Иначе институциональная власть, не основывающаяся на этих двух принципах, останется властью формальной.


Если я правильно понял, Вы проводите различие между институциональной властью, т. е. властью человека, занимающего определенное положение в Церкви или где-либо еще, и властью, обусловленной свидетельством об Истине и служением, можно сказать, — моральным авторитетом. Последним наделяют человека окружающие его люди независимо от его социального положения.


Это так.


Вы хотите сказать, что человек, который осуществляет институциональную власть, должен, прежде всего, завоевать моральный авторитет?


Несомненно. Институциональная власть необходима в нашей общественной жизни. Но ее средоточием должен быть моральный авторитет. Институциональная власть без нравственного, духовного авторитета полностью теряет свое значение и эффективность.


В повседневной жизни Вам приходится все время принимать решения. Как Вы поступаете при решении проблем, которые находятся в Вашей компетенции? Вы решаете их сами? Вы ищете помощи у других? Спрашиваете их мнение?


В основном, я сам принимаю решения, но, когда у меня есть возможность, предварительно консультируюсь с другими. Прежде всего, это консультации на официальном уровне с духовенством нашей Церкви: епископами и Высшим Духовным Советом Католикосата. Но есть еще один, важный для меня уровень — неофициальные консультации с компетентными людьми, с друзьями, с помощниками, с теми, кто живет рядом со мной, с моими подчиненными. Они, непосредственно соприкасаясь с жизнью людей, часто дают добрый совет по самым разным проблемам. Во всяком случае, выслушав различные мнения, я беру на себя полную ответственность за принятые решения. В некоторых случаях это дается нелегко.


Испытывает ли в такие моменты человек, обладающий властью в Церкви, чувство одиночества?


Несомненно. Часто, когда требуется принять важное и трудное решение, человек чувствует, что он один. Он знает, что от его решения зависит многое, что оно может положительно или отрицательно сказаться на жизни его народа... Но надо проявлять смелость и со смирением просить у Бога помощи. Я очень страдаю, если принятое мною решение не приводит ни к чему хорошему. Но в этом отчасти состоит наше призвание — принимать все, и удачу, и поражение. Я всегда надеюсь, что мои неудачи не принесут Церкви вреда, и прошу Бога исправить все мои ошибки.

Когда я был молодым священником, я хорошо усвоил важный жизненный принцип одного из наших епископов. Он говорил: «Людская мудрость заключается в том, чтобы отличать важное от менее важного или совсем не важного». Действительно, надо отличать общее от частного. Когда принимаешь решение, касающееся всей Церкви, необходимо исходить из общих интересов. Мой выбор чаще всего определяется именно этим принципом. Надо хорошо ориентироваться в шкале ценностей. Тот, кто принимает решения, должен хорошо видеть целое и выбирать то, что важно. Может быть, его поймут не сразу; но история учит нас, что многие решения, которые в свое время были неправильно поняты, впоследствии приобретали первостепенное значение. Вот почему надо быть смелым: принимать решения по совести и отвечать за последствия.


Слово, которое становится жизнью


Чем для Вас является Слово Божие?


Для меня Слово Божие — это Личность, это воплощенная Истина, Логос. В данном случае надо различать единственное и множественное числа: Слово Божие, Которое есть Иисус Христос, Сам Бог, ставший человеком, и записанные людьми слова Бога, которые мы читаем в Священном Писании.

В нашем мире наблюдается избыток слов: тысячи произносимых нами ежедневно слов, которые тут же исчезают, и написанные слова, которые живут чуть дольше, — как говорит латинская пословица «Слова улетают — рукописи остаются». Но существует еще одна категория слов, которые становятся жизнью и делом, слова воплощенные — это слова Христа. Я думаю, что сегодня христиане во всем мире должны понять, что Библия — это не книга, в которой излагаются некие понятия, теоретические истины или какая-либо философия. Библия есть проявление воли Божией, которая должна быть воплощена в конкретных делах.

Слово Божие — это нечто чрезвычайно конкретное, что должно преобразить нашу жизнь. Библия — не книга сведений, а источник вдохновения. Нельзя читать Евангелие как любую другую книгу, надо рассматривать его как зеркало, в котором наше отражение должно соответствовать образу Христа. Чтение Слова Божия может увлечь человека, направить его жизнь, дать надежду отчаявшимся и мужество тем, у кого опустились руки.


Итак, надо жить по Евангелию. Сам Христос сказал, что Его слова — это «дух и жизнь», и сравнил тех, кто слушает и исполняет их, с человеком, который построил свой дом на камне... Однако в Евангелии есть заповеди, требования Иисуса, которые трудно исполнять. Некоторые экзегеты видят в этих выражениях символическую гиперболу, обусловленную литературным жанром. Верите ли Вы, что можно действительно любить своих врагов, подставлять другую щеку, возненавидеть свою жизнь?..


Прежде всего, надо правильно объяснить слова Иисуса. Призывая нас любить врагов, Он не имеет в виду наши чувства или пристрастия; это призыв не поступать как враг, не противостоять с ненавистью тому, кто нас ненавидит, но преодолевать его ненависть. Эта любовь не имеет ничего общего с проявлением расположения к человеку или даже привязанности, которых у нас нет. В данном случае Иисус призывает к великодушию. Таким образом, очень важно правильно осмысливать слова Иисуса, понимать их истинное значение, исходя из контекста.

Тем не менее, требования Иисуса иногда действительно очень трудные. Но кто говорит, что жизнь — пустяк? Сам Иисус никогда не обещал легкой жизни Своим последователям; напротив, Он говорил о кресте и об иге, и Его Крест показывает, что все не так легко... То же мы видим и в Ветхом Завете: через сколько испытаний должен был пройти избранный народ!

Наивно думать, что жизнь — это спокойная река с медленным течением; да и как это было бы скучно! Мы сталкиваемся с трудностями, препятствиями, проблемами. Как люди мы можем заблуждаться, падать, грешить. Вопрос лишь в том, как возвыситься над этим состоянием несовершенства и греховности, ибо в любой момент нам дается возможность подняться. Бог требует от нас, несомненно, трудные, но все же выполнимые вещи, так как знает наши человеческие возможности. Впадая в грех, мы не перестаем быть сынами или дочерьми Бога; Бог продолжает любить грешника. Так же и мы должны ненавидеть грех, но всегда любить грешника...


Бог и ближний


Однажды кто-то спросил Иисуса, какая заповедь первая. Как Вы знаете, Иисус ответил: «"Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим": сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: "возлюби ближнего твоего, как самого себя"» (Мф 22, 37-40). Что значит любить Бога и любить своего ближнего?


Эти две заповеди, действительно, связаны неразрывно. Нельзя любить Бога, если не любишь ближнего; как Вы знаете, этому учил Иоанн Богослов. В его послании есть замечательные строчки (1 Ин 4, 7-21) где он, в частности, говорит: «Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас» (4,12). Бог проявляется в людях, которых Он создал, и любовь к Богу — это не только вертикальная составляющая любви, но также и горизонтальная, т. е. любовь к ближнему. Эти два измерения любви к Богу взаимно дополняют друг друга; они так же соотносятся между собой, как солнце и его свет: как нет солнца без его сияния, так нет любви к Богу без любви к ближнему. Вот почему я не перестаю подчеркивать, что любовь к Богу проходит через любовь к людям.


Но если любить Бога — значит любить ближнего, не означает ли это, что религия в основе своей не что иное, как этика? Можно сказать, что вера и любовь к Богу в действительности не больше чем филантропия, самоотверженная любовь к человечеству...


Как я сказал, Бог неотделим от Своих созданий. Если отделить Бога от людей, действительно, получится, с одной стороны, этика, а с другой — философия. Но христианская вера является верой воплощенной, а не абстрактной. Конечно, существует также мистическая сторона религии, чувство присутствия Бога в нас; но нельзя сохранить это чувство для своего личного удовольствия, так как это присутствие ведет к другим людям: Воплощение Сына Божия стало наилучшим доказательством этой истины. Христианство, действительно, является и учением, верой в Высшее Существо; но, поскольку это Высшее Существо есть Создатель и Отец, вера в Него не может быть чисто интеллектуальной, она должна проявляться в повседневной жизни, выражаться в этике. Таким образом, в христианстве догматика неотделима от этики. Определенное представление о Боге формирует соответствующее понимание человека и межчеловеческих отношений. Именно в этом разница между религией и философией.


Многие наши современники видят в учении Иисуса из Назарета некую этическую доктрину, без сомнения, одну из наиболее возвышенных и требовательных — но не обязательно религию. Некоторые принимают Его учение и Самого Иисуса как моральный образец, не веря, тем не менее, что Он Сын Божий. Эти люди пытаются придерживаться этических норм Евангелия, не будучи верующими.


Я думаю, что такая установка несколько нереалистична. Тот, кто принимает эти этические правила, должен естественно интересоваться тем, откуда они происходят, являются ли они результатом интеллектуальных усилий, договора, принятого членами некоего общества, или они исходят от абсолютного авторитета. Если нет абсолютного авторитета, этика становится относительной. При таком подходе некоторые евангельские заповеди могут легко оспариваться, как это и происходит сегодня.

Что бы наш век ни принимал или ни отвергал, невозможно придать абсолютную ценность всем евангельским принципам, не признавая в Иисусе Воплощенного Бога, Высшего Существа, абсолютной Истины, из которой исходят эти этические предписания. В противном случае, если религия — лишь один из способов жить в человеческом обществе, тогда не существует абсолютных законов, нет различия между добром и злом. Этот моральный релятивизм, по-моему, одна из наиболее серьезных опасностей нашего века.

Я полагаю, что человек должен обрести чувство подчинения Тому, Кто неоспорим. Мы не абсолютные хозяева Вселенной, мы получатели благодеяний, а не благодетели.


Если я Вас правильно понял, Вы считаете, что невозможно любить Бога и не любить людей, но, по сути, невозможно также любить людей, если не любишь Бога...


Я бы выразил эту связь, скорее, в положительных терминах: если любишь Бога, не можешь не любить человека, которого Он создал; и если любишь человека, то в силу этого любишь Бога, потому что, если даже не признаешь Его, — в человеке ты встречаешь Бога.


Следовательно, люди, которым очень трудно обрести веру, по которые совершенно искренне любят других людей, рано или поздно встретят Бога.


Думаю, да. В последнее время я с большой радостью замечаю, что среди молодежи возникает стремление к молитвенной жизни, к духовным размышлениям. Действительно, если одни, как Вы раньше подчеркнули, увлекаются йогой или нехристианскими философскими системами, то другие через харизматические движения, литургическую жизнь и молитву обращаются к истинному источнику морали. Сегодня, действительно, во многих церковных движениях люди находят источник нравственно здоровой жизни. Поэтому необходимо, чтобы Церкви открыли народу как можно более широкий доступ к литургической жизни.

К сожалению, сегодня в нашей Церкви народ участвует в литургии только как зритель. Иногда кажется, что между алтарем и нефом находится интеллектуальная и духовная стена. Надо разрушить эту стену, чтобы верующие не только слушали молитвы, но и произносили их, принимали участие в литургии. В последние века мы передоверили пение молитв хору, но вначале все было совсем не так. Сегодня мы должны приложить усилие, чтобы научить верующих молиться, молиться всем вместе, сообща. Что значит литургия, если в ней не участвуют все присутствующие в храме? Часто, когда я служу литургию, я приглашаю всех верующих вместе читать Символ веры, «Отче наш» и другие молитвы — и сразу все меняется, церковь наполняется атмосферой единства. Литургия — это не спектакль, но действо, которое происходит в духе и контексте общины. На ней нельзя пассивно присутствовать.


Евхаристия, исповедь и грех


Вы говорите о молитве в церкви. Для православных, католиков и многих протестантов литургическая молитва — это, по преимуществу, евхаристия. Чем для Вас является евхаристия?


Евхаристия — это участие в жизни Иисуса, и я бы хотел даже использовать более сильное выражение: евхаристия — это новое воплощение Бога в жизни людей. В акте евхаристии присутствие Христа переживается не как воспоминание о некой исторической личности, но так, как если бы Он снова вошел в этот храм, чтобы присоединиться к нам, как Он это делал с учениками во время Своей земной жизни.

Я вспоминаю свою бабушку. Это была простая, необразованная, неграмотная женщина, но когда она брала меня с собой в церковь, мне казалось, что это уже совсем другой человек: она словно преображалась. Евхаристия — сердце нашей литургической жизни, она преображает нас, заставляет почувствовать, что Христос вернулся в нашу жизнь, что Он здесь — как в Иерусалиме с апостолами во время Тайной Вечери.

Каждый раз, когда я служу литургию, я чувствую, что перед престолом — не я; я ощущаю в себе некое присутствие, присутствие Христа; я чувствую себя как бы связующей нитью между Богом и народом. В нашей армянской литургии есть одна молитва, которую поет клир перед целованием мира, предваряющим освящение Даров: «Христос посреди нас; / Сущий, Бог по Своей природе, занял здесь место. / Глас мира прозвучал, / отдано повеление о святом целовании. / Церковь стала одной личностью, / целование было дано как знамение уз совершенства. Вражда упразднилась, / любовь излилась на нас всех...» В этом весь смысл евхаристии.


Исповедь, по крайней мере, на Западе — таинство, переживающее кризис: многие люди, среди которых есть и верующие, думают, что она ближе к психотерапии, чем к религиозной жизни; следовательно, говорят они, лучше следовать советам компетентного в этой области психоаналитика, чем наставлениям священника, который может быть и недостаточно компетентен. Как Вы понимаете исповедь?


Опыт, приобретенный мною в традиции Армянской Церкви, говорит о том, что исповедь — это акт раскрытия личности перед Богом. В нашей пастырской традиции нет частной исповеди в той форме, как она практикуется, например, в Римско-Католической Церкви. У нас исповедь носит общинный характер: священник, диакон или мирянин читает список грехов, а верующие вокруг него повторяют: «Согрешили, Господи, прости нас». В конце священник читает разрешительную молитву. Частная исповедь у нас не запрещена, но в обычной практике Церкви она является исключением. В монастырях практиковалась индивидуальная исповедь, и у нас есть правила для духовника и исповедующегося.

Но исповедь — это прежде всего акт личного покаяния, осознание совершенного греха и следующее за этим чувство духовного облегчения. У нас исповедь обычно происходит во время литургии и всегда сопровождается причастием. Когда человек подходит к алтарю, чтобы причаститься, для него наступает наивысший момент очищения, его вершина. Человек, который открывается Богу, чувствует, что Бог слышит его и через священника отпускает ему грехи; истинный смысл исповеди и заключается в этом ощущении духовного вознаграждения.

Я думаю, что есть существенная, качественная разница между психотерапией и исповедью. Разумеется, психотерапия может помочь человеку, но она не способна одарить его чувством прикосновения Бога.


Какой грех, по-Вашему, самый тяжелый? Раньше таковыми считались грехи, относящиеся к сфере чувственной, сексуальной жизни...


Я смотрю на это иначе. Думаю, что наиболее тяжкий грех — это равнодушие, апатия, бесчувствие, потому что он является отрицанием самого человека.

В нашей Церкви в списке грехов перечисляются грехи смертные и простительные... Но в Евангелии сказано, что не прощается грех против Святого Духа. Это случается, когда из-за своей личной закрытости люди не принимают Святого Духа, не вслушиваются в Его повеления. Именно этот смысл я вкладываю в слово «равнодушие». В проповедях я часто повторяю: Церковь провозгласила семь смертных грехов, но есть еще один — грех равнодушия! Человек замыкается в самом себе, он не хочет открыться Богу и поэтому не может открыться людям, участвовать в их жизни. Бог является Богом вовлеченности, участия; Воплощение — это вовлеченность Бога в человеческую жизнь. Поэтому человек, не участвующий в жизни других людей, отвергает само основание христианской веры — вовлеченность, основанную на любви.

Перечисление грехов в катехизической и литургической литературе необходимо для Церкви, чтобы помочь верующим осознавать свои грехи. Но не надо никогда забывать, что в основе всех грехов лежит удаленность от Бога, то есть отчуждение человека от своей природы и своего призвания, в которых запечатлен образ Божий.


Таким образом, Вы полагаете, что равнодушие к Богу порождает равнодушие к людям.


Да. Но может произойти и обратное: все может начаться с равнодушия к людям; однако быть безразличным к другим, быть закрытым, концентрироваться на самом себе — значит грешить против Бога. Бог создал нас не для самих себя, а для всего человечества. Это единство, чувство общины и есть сама Церковь. Поэтому я рассматриваю равнодушие как очень тяжелый грех; а в наше время люди часто равнодушны. Обходиться без других, не касаться дел твоего ближнего — означает отрицать самого себя, свою человеческую сущность.

Грех, таким образом, обретает социальное измерение. Нельзя отделять индивидуальное от социального. Надо помнить слова Аристотеля: «Человек — животное социальное».


Богородица и святые


Значительная часть молитвенной жизни восточных христиан посвящена Богородице, Theotokos.

Девиз Папы Иоанна-Павла II — Totus tuus, «Я весь Твой», обращен к Деве Марии. Кем для Вас является Мария из Назарета?


Она — Мать воплощенного Бога. Не надо забывать, что Она человек. Но избранная Богом за Свою чистоту, Она стала Божией Матерью. Это самая великая честь, которой могло быть удостоено человеческое существо: быть Матерью Предвечного, Логоса. В одном из наших самых известных литургических песнопений Богородице посвящены замечательные слова: «Святая Мать неизреченного Света, / Носившая во чреве Своем предвечного Бога / И родившая Бога Слова, радость мира, / Молим Тебя, заступись за нас».

В нашей Церкви много Богородичных праздников и велико Ее почитание. Например, Взятие на Небо — один из пяти самых главных праздников литургического года.


Вы, наверное, как и остальные восточные христиане, «Взятие на Небо» называете Успением.


Нет, армянское выражение «Верапокум» означает именно Взятие на Небо. Но наша Церковь, как и другие Православные Церкви, не придает этому догматическое значение. Пресвятая Дева глубоко представлена в нашей духовности, в нашей молитвенной жизни, но у нас нет посвященных Ей догматических формулировок. Прежде всего мы подчеркиваем Ее материнство. Быть может, на Западе этому придается не столь большое значение, как в нашей традиции. Слава Богородицы не только в том, что Она родила Христа: Она Его вырастила, Она глубоко переживала Его отсутствие в те годы, когда Ее Сын полностью отдал Себя служению и проповеди. Наконец, когда Она переживает из-за нанесенных Ему оскорблений, видит Его распятым, — Она всегда рядом с Ним. Я часто размышляю о том, что последняя мысль Иисуса в экстремальный момент Его земной жизни была о Своей Матери, когда Он поручил Ее апостолу Иоанну. Быть матерью — значит не только дать жизнь ребенку, но постоянно проявлять любовь к нему, заботиться о нем, полностью отдать себя ему.

Поэтому у нас мать является средоточием семьи. В этом я вижу влияние Пресвятой Богородицы. Один армянский Католикос сказал: «Семья как Церковь, в которой священником является мать».


Мы вернемся к этому вопросу, когда будем говорить о женщине в Церкви. Теперь я хотел бы спросить, что Вы думаете о святости. Святые, кто они?


Для меня святые являются объяснением, выражением христианской веры в условиях повседневной жизни. Мы знаем, что существуют комментарии, исследования, которые объясняют библейские тексты... Святые же — это те, кто собой объясняют христианскую веру в конкретных обстоятельствах жизни. В них мы видим отражение Святого Духа.

В классической агиографической литературе главным образом рассказывается о чудесах, которые свидетельствуют о сверхъестественной стороне жизни святых, что наносит ущерб, принижает человеческий аспект их жизни. Мне кажется, что сегодня надо изображать жизнь святых по-новому. Святые это не те, кто никогда не грешил, они не чужды нашей обычной жизни, в которой бывает так много срывов; вспомните, например, блж. Августина и его ошибки, о которых он рассказывает в своей Исповеди. Святые — обыкновенные люди, в том смысле, что они такие же, как мы, иначе мы не сможем стать такими, как они... Рядом с нами очень много святых, живущих нашей обычной жизнью, они еще не признаны как святые и, может быть, никогда не будут признаны, потому что их знают немногие. Но не канонизация делает человека святым. Например, я уверен, что мать Тереза из Калькутты — святая, даже если допустить, что она не будет канонизирована: она вдохновляла современных людей на святость, святость, воплощенную в служении ближним. Ее жизнь свидетельствует нам, что святость — не отстраненность от реальной жизни, не отдаление от общества, но напротив, полная вовлеченность. У Даниеля-Ропса есть одно прекрасное выражение, которое звучит приблизительно так: «Я не могу считать чистыми и святыми руки, на которые все время натянуты перчатки, но я люблю руки, остающиеся чистыми даже в грязи»... Святость неотделима от повседневной человеческой жизни. Очень интересное выражение по этому поводу принадлежит бывшему секретарю ООН Дагу Хаммарсхельду, крупнейшему международному деятелю. В дневнике, опубликованном (после его трагической гибели в авиакатастрофе) на английском языке под названием Marking(Вехи), он записал: «В нашу эпоху путь святости непременно проходит через мир действия».


Мы много говорили об основах христианской веры. Я бы хотел Вас спросить: Ваша вера никогда не подвергалась сомнениям, смущению, разочарованиям? И если такое было, как Вам удавалось преодолевать эти состояния кризиса?


Да, у меня были подобные моменты. Сомнение присуще нам. Бывают минуты сомнения, искушения неуверенностью, смущения, нечто вроде духовной депрессии, когда осознаешь, что, несмотря на все усилия, ты не выполнил того, что должен был сделать. Милостью Божией, подобные кризисы никогда не доводили меня до отчаяния. Мне помогала вера в то, что при всей нашей беспомощности Бог всемогущ. Надо к этим трудностям относиться как к искушениям. Преодолевая их, мы, приглядевшись, замечаем, что стали гораздо сильнее и увереннее. У меня были настолько сильные моменты сомнений, что в течение целого дня я не мог ничем заниматься: я изнемогал. В таких случаях остается только молитва, чтение Библии, особенно слов Иисуса, которые всегда являются источником вдохновения; иногда достаточно одной фразы, маленького отрывка из Евангелия... Это основной источник, который может нас укрепить, придать нам сил. Другой источник я обрел в жизни святых или людей, переживших такой же опыт искушения и оставленности.


Счастье — что это?


Ваше Святейшество, Вы счастливый человек?


Я не могу ответить на этот вопрос, не уточнив, понимаем ли мы слово «счастье» одинаково. Если Вы имеете в виду непрерывно длящееся безмятежное состояние души, в котором нет ни сожаления, ни страдания, ни чувства неудовлетворенности собой, — такое состояние мне чуждо, и, я полагаю, что оно просто не свойственно человеку. В человеческой жизни счастье — это победа, это преодоление сомнений, отчаяния, искушений... Если так понимать это слово, то да, я счастлив, так как думаю, что с Божией помощью я смог победить, преодолеть какие-то измены, падения. Счастливы те, кто не теряет чувство присутствия Бога в себе, в своей жизни. Перечитывая Заповеди Блаженства, которые Иисус возвестил в Нагорной проповеди, мы видим, что блаженны нищие, страдающие, гонимые. Почему? Потому что дух Божий живет в этих людях, даже в самых трудных испытаниях; именно это чувство близости Бога, а также собственной принадлежности Ему и есть счастье.


Таким образом, Вы даете определение счастья, отличное от общепринятого. Многие люди думают, что они счастливы, когда у них все хорошо, когда нет проблем... В то время как вы утверждаете: счастье не в этом, счастье это способность принимать условия нашей жизни, в которой так много срывов и потерь, и подниматься над ними.


Именно так. И я хотел бы четко разграничить счастье и «легкую жизнь», удобную жизнь. Если мы думаем, что счастье в том, чтобы не иметь больших проблем, мы — жертвы искушения равнодушием. Быть счастливым — значит побеждать слабости, преодолевать недостатки. Есть и другое измерение счастья: ты счастлив, когда делаешь счастливыми других. Если мы храним наше «счастье» для себя — это не христианское счастье. Господь был счастлив и нам заповедал всегда радоваться (1 Фес 5, 16). Но эта радость приходит к нам именно от Бога и не зависит от материальных или исторических условий.

Чтобы быть счастливым, не надо уклоняться от ответственности, от наших обязательств, не надо избегать страданий. Напротив, счастье рождается тогда, когда мы добровольно принимаем страдания ради радости других.


Таким образом, можно быть счастливым даже в трудностях, даже в страданиях, в диаспоре, при геноциде...


Да. Читая жития мучеников, видишь, что, даже подвергаясь нечеловеческим пыткам, они были счастливы и не отрекались от веры. Так было с одним армянским святым V в.: мучители, сдавливая его конечности в тисках, ломали ему кости. «Отрекись от христианской веры», — говорили они ему. Но он сказал: «Мои кости вам отвечают». Какая духовная сила! Если бы он не обладал духовным счастьем, он не смог бы не отречься от веры... В нашей жизни страдание, которое мы принимаем на себя, не противоречит радости. Если принять страдание во имя ценностей, которым посвящаешь свою жизнь — вере, стяжанию Царствия Божия, любви к ближним, любви к родине, — трудности и даже преследования не могут лишить нас чувства духовной радости, которым наполняет нас присутствие рядом с нами Бога.


Каким был самый радостный день в Вашей жизни?


Нелегко сделать выбор... Тем не менее, я бы назвал два дня. Первым был день, когда я в возрасте двадцати лет посвятил себя служению Богу. Я помню, когда поднялся на коленях к алтарю, как этого требует наш армянский обряд. В этот момент я испытал самую большую радость: у меня было чувство, что моя личность как индивидуума изменилась, преобразовалась в слугу человечества, слугу нашего армянского народа, который является частью человеческой семьи. Это был самый значительный и самый радостный день в моей жизни.

Вторым стал день, когда Армения стала свободной, независимой страной. Я говорю об этом не из узко националистических чувств... Вы должны это понять в контексте моей жизни, отданной на служение народу и полностью прожитой в диаспоре. После стольких веков подчинения другим властям, после того, что мы называем «игом», давившим на наш народ, когда у нас не было своей страны, которой бы мы руководили сами, а наша Церковь была подчинена тирании коммунизма и советской системы... После всего этого, в день, когда Армения провозгласила свою независимость, я пережил совершенно особую, ни с чем не сравнимую радость. Мы — армянская диаспора — жили за пределами нашей страны не по своей воле, нас к этому принудили... В тот день я сказал себе: сбылась мечта моих предков! Поэтому этот день был для меня, как армянина, самым радостным.


А самый печальный день?


Самым печальным был день, когда мы неожиданно потеряли Киликийского Католикоса Зареха I, Когда я увидел его больного, с сердечным приступом, в его сорок восемь лет, я пережил что-то вроде бунта. Я не мог понять, почему такой человек должен уйти из жизни. Он был для меня примером перед Богом, примером преданности, самоотверженности, доброты. За одну неделю — после его смерти и похорон — я похудел на семь килограмм... Без сомнения, это был самый печальный день.


Ваше Святейшество, если бы сегодня Иисус Христос Вам предоставил краткий прием, аудиенцию, в течение которой у Вас была бы возможность задать Ему один-единственный вопрос, просить Его только об одной вещи, о чем бы Вы попросили Его?


Я бы умолял Его посещать нас как можно чаще. И думаю, Он бы мне ответил: ты прекрасно знаешь, что Я с вами во все дни до скончания века. Так что, видите, Он бы меня упрекнул за мою просьбу...


ГЛАВА II. ГАРЕГИН I

Армянская деревня в Сирии


Во вступительной речи во время Вашей интронизации в Эчмиадзине Вы сказали: «Я — сын диаспоры. Я не родился на родине, но родина родилась во мне». Где Вы родились?


Я родился в Кессабе. Это армянская деревня, расположенная в сельском районе Сирии, вдали от больших городов, непосредственно на границе с Турцией.


Армянская деревня в Сирии... Какова история ее происхождения?


Происхождение нашей деревни связано с исходом армян из города Ани, столицы царства Багратидов. В XI в. город Ани завоевали турки-сельджуки, которые в то время господствовали в Малой Азии, Иране, Ираке, Сирии и Армении. Большая часть армян покинула страну и укрылась в ее западных областях и в Киликии. К этому времени восходит начало Кессаба и Муса Дага. Деревня Муса Даг находится недалеко от Кессаба и хорошо известна из-за сопротивления, оказанного туркам во время 1-й мировой войны, а также благодаря книге Франца Верфеля Сорок дней Муса Дага. Говорят, что уже в XI в. Католикос Григор Мартирофил посетил область, в которой находился Кессаб. Вплоть до недавнего времени в Кессабе жили одни армяне, и сегодня они составляют основное население, хотя там и стали селиться сирийцы. Благодаря особому летнему климату, многие армяне из Алеппо, Латакии, Дамаска и даже Бейрута проводят там свой отпуск.


Следовательно, повседневным языком в деревне был армянский язык?


Не совсем так. Говорили на местном диалекте армянского языка. Литературный армянский изучали в школе, но дома и на улице говорили на диалекте, который достаточно сильно отличается от литературного языка.


Ваши предки обосновались в Киликии в XI в. Впоследствии судьба армянского Киликийского царства была не простой...


Да. Киликия в период с 1080 по 1375 годы была княжеством, затем царством. Армяне Киликии тесно общались с крестоносцами, благодаря чему наши отношения с Западом имеют долгую историю.


В 1375 году столица Киликийского царства Сис была разграблена...


Армянскую Киликию завоевали мамлюки. Они разрушили Киликийское царство и вызвали рассеяние армян. Именно эти беженцы дали начало диаспоре в странах Восточной Европы — Румынии, Болгарии, Польше, Венгрии и т.д. Тем не менее значительная часть армянской общины осталась в Киликии, где с 1441 по 1920 годы существовал Католикосат. Во время геноцида в 1915 году армян депортировали из Киликии. Многие из них были уничтожены в пустыне на пути в изгнание. В 1918 году, после заключения перемирия, оставшиеся в живых вернулись в Киликию и вновь начали жить на территории, которая теперь уже находилась под протекторатом Франции. Однако в 1921 году, после ухода французов, заключивших соглашение с Ататюрком, армяне остались без покровительства. Они стали покидать страну и обосновываться в Сирии, Ливане и в других местах. Но жители моей деревни не покинули своих мест, так как наша территория стала частью Сирии.


Следовательно, начиная с XI в., Ваши предки постоянно жили на этой земле?


Такова гипотеза историков, хотя точных исторических свидетельств о происхождении Кессаба нет. Местный диалект очень близок к древнеармянскому языку, поэтому вполне возможно, что они жили там с XI в. При этом Армянская Апостольская Церковь была здесь вместе с народом, поскольку на протяжении всей истории Церковь служила народу там, где он находился.


Детство в деревне


Обратимся теперь к Вашей семье. В какой среде Вы росли?


Материально моя семья жила достаточно скромно. До 13 лет я не знал, что существует электричество. Перед моим детским взором прошли картины деревенской жизни — земля, сельскохозяйственные работы, школа, церковь, которая была настоящим центром деревни: колокольня задавала ритм всей жизни. Наш дом находился рядом с церковью, и лишь маленькая улочка разделяла их. Поэтому соседство с Церковью в моем детстве носило не только духовный характер...

Мой дед был сапожником. У отца не было определенной профессии, и он несколько раз менял место работы.

В деревне он работал кучером в приюте немецкой «Миссии Востока», которую основал великий филантроп Иоанн Лепсиус. Затем он работал в нашем деревенском клубе, а также в Триполи и в Ливане. Дедушка с бабушкой по материнской линии были земледельцами. Они не владели большими угодьями, но дед упорно трудился и так зарабатывал на жизнь.


В проповеди в Принстонском университете в Нью-Джерси, объясняя слова Иисуса о старых мехах и новом вине, Вы сказали, что хорошо знали и пользовались мехами Вашего дедушки... Что осталось в Вас от детства, проведенного в деревне?


Привязанность к земле. Еще ребенком, когда я работал в поле, в саду, во мне появилось «чувство» земли; я увидел, как, работая на ней, можно получить все необходимое для жизни. Всё, чем мы питались, было результатом наших усилий и нашего труда, все давала нам земля. Еще я понял, как важен труд; я стал лучше понимать слова Библии: «В поте лица твоего будешь есть хлеб» (Быт 3,19). Во мне крепло убеждение, что через плоды земли Бог посылает Свои дары. В современной культуре почти потеряно это чувство; однако детство, проведенное в деревне, среди сева, жатвы, сбора урожая помогало мне понять, что Бог пребывает с нами в Своих дарах. Моя бабушка была очень набожной женщиной, она свидетельствовала о присутствии Бога не только своей жизнью и молитвами, но и чувством близости даров Бога. Понимание того, что творение священно, потому что оно создано Богом, я усвоил не из курса богословия; когда на пол падал кусочек хлеба, бабушка обычно говорила: «Поднимите, это дар Божий!» И мы поднимали, сдували пыль и съедали, так как не могли пренебречь даром Божиим... Вот почему я сожалею о многих сторонах жизни нашего общества потребления. Жизнь в деревне научила меня, что природа — это драгоценный дар Божий, и человек должен беречь и уважать ее.

В деревне не было ни телевизора, ни радио; все было сосредоточено вокруг семейного очага. Вне семьи существовали три вещи: церковь, школа и армянский клуб с библиотекой. Моя любовь к книгам родилась в этой библиотеке, где в возрасте 14 лет я составил для нее первый каталог.


Вы сохранили детскую любовь к книгам и впоследствии написали книгу о книгах...


Да, она называется Философия книги, и в ней говорится об отношении человека, в особенности армянина, к книге; это собрание моих речей, произнесенных во время ливанского кризиса; каждый год в октябре месяце мы организовывали «выставку армянской книги», в которой принимали участие тысячи людей. На торжественных открытиях выставок в Антелиасе я произносил краткое слово о значении книги, о тех или иных ее аспектах, а также о важности чтения.


Патриархальная семья


Мы еще вернемся к вопросу о месте книги в армянской культуре. Сейчас я хотел бы продолжить разговор о Вашем детстве. Были ли Вы в семье единственным ребенком?


У меня есть брат и сестра; они младше меня.


Имело ли для Вас какое-то значение, что Вы были старшим ребенком в семье?


В некотором смысле имело. Когда отец отлучался по работе, я чувствовал себя ответственным за семью. Сегодня, размышляя о своей жизни, я думаю, что чувство ответственности во мне укрепилось благодаря этому опыту. Иногда отец работал далеко от дома и отправлял свою зарплату почтой. Я помню, как однажды, когда я расписался на почтовом извещении, чтобы получить деньги, начальник почты сказал: «Вы теперь ответственны за всю семью, потому что подписываетесь за нее». Мне было тогда 13 лет...


Какими были Ваши отношения с родителями?


Я их очень любил, как и они любили меня и других двоих детей. Атмосфера в семье была здоровая. Мы не переживали каких-то тяжелых кризисов. Материально жилось трудно: изобилия никогда не было. Однако отец много работал, и мама делала все, что могла, чтобы мы ни в чем не нуждались — она так любила нас, что ее любовь восполняла любой материальный недостаток.

Кроме того, у нас были дедушки и бабушки, дяди и тети, кузины... Словом, это была патриархальная семья, которая часто собиралась вместе, да и жили мы недалеко друг от друга. Маленькая семья (отец, мать и дети) составляла часть большой семьи, и в этой простой и здоровой атмосфере мы росли.


Кто в большей степени повлиял на Вас в детстве, отец или мать?


Я думаю, что оба оказали влияние, но по-разному. Отец внушил мне чувство достоинства, справедливости, верности нравственным принципам и преданности отечеству. Он посвятил себя движению за независимость Армении и еще юношей участвовал в борьбе за ее освобождение от Турции. Он был для нас примером для подражания. Мама посвятила себя семье. Ее привязанность к нам, забота о доме были образцовыми. Как и ее мать, она была очень набожной и каждый день отправляла нас в церковь на утреннюю и вечернюю службы. Она научила меня доброте и великодушию, качествам, которые помогают никогда не думать плохо о других. Конечно, как и все дети, мы не всегда были послушными и не всегда вели себя благоразумно. Мама часто ходила в церковь, отец бывал там реже. Но каждое воскресное утро без исключения все вместе пели дома литургические песнопения: мы, дети, еще находились в кроватях...


Мама патриарха


Вашей маме сегодня 94 года; в течение последних двух лет большую часть времени она проводит с Вами здесь, в Эчмиадзине. Часто ли сопровождала она Вас все то время, когда Вы служили в различных странах мира?


К сожалению, нет. Даже когда мои родители жили в Ливане, а я был священником в Католикосате Антелиаса, в Бейруте, я в силу большой занятости видел их очень редко. Мама переживала мое отсутствие, хотя знала, как сильно я ее люблю. Затем вся семья (родители, брат и сестра) эмигрировала в Канаду, и мне стало еще трудней навещать их. Поэтому в течение многих лет мама переживала разлуку со мной. В настоящее время они постоянно живут в Канаде. Пятнадцать лет назад скончался мой отец. Сейчас мама ежегодно проводит по полгода у меня; после стольких лет я встретил того же человека, который растил меня в детстве... Она продолжает относиться ко мне так же, как раньше, и даже застилает мою кровать...


Что значит для матери иметь сына патриарха?


Я думаю, она не придает этому слишком большого значения... Она не превозносится и остается простой и скромной. Конечно, она признает мое положение, в некотором смысле гордится им и говорит, что через меня Бог благословил ее... Но я всегда остаюсь ее сыном. Когда я слишком много работаю, она беспокоится, когда отдыхаю — радуется, и грустит, если меня нет рядом.


«Он не сделает карьеры»


Каким Вы были ребенком, открытым и общительным или застенчивым и скрытным?


Я не был застенчивым, хотя и был малообщителен. У меня было много друзей в школе, в клубе, но я всегда сохранял некоторую сдержанность в общении и не был дерзким. Однажды декан семинарии, в которой я учился, сказал моему отцу: «У Вас очень умный, старательный, но очень робкий сын. Боюсь, что ему не доверят ответственных поручений, так как он слишком застенчив»...


Как оказалось, он не был провидцем! Итак, Ваше детство было мирным, оно прошло в деревне, в здоровой и простой атмосфере. Как Вы стали юношей, каким был этот часто трудный период, когда подросток становится мужчиной?


Юношеские годы были для меня временем напряженной учебы, чтения книг и занятий в школе. Кроме того, в дни каникул я учился портняжному ремеслу у портного, который пел в нашем церковном хоре, и еще я работал в поле вместе с дедушкой. Все мое время было заполнено учебой, работой и посещением церкви. Возможно, поэтому я не почувствовал ту пустоту, которая часто становится причиной юношеской замкнутости. Жизнь в деревне была деятельной, и не существовало ничего, что могло бы нас оторвать от здорового образа жизни.


Братство с арабами


Вы родились в Сирии, в армянской семье. Бывает, что этническое меньшинство для сохранения самоидентичности замыкается в себе, чтобы защититься от окружающего мира. В семьях эмигрантов, например, часто замечают некоторую закрытость, которая может влиять на психологию детей. Возникали ли проблемы, связанные с Вашей принадлежностью к этническому меньшинству?


Поскольку в Кессабе жили только армяне, причин для закрытости в семье не было. Влияние арабской культуры не было определяющим; это было время французского мандата. В школе, хотя и изучали арабский язык, основное внимание уделялось французскому. Впрочем, я сожалею об этом обстоятельстве своего детства, так как хотел бы лучше знать арабский язык... В любом случае мы с большим уважением относимся к культуре арабов и очень благодарны им, так как во время геноцида они приняли нас с открытым сердцем. Нам хорошо знакомо их гостеприимство — благодаря братским чувствам арабов, мы смогли жить в странах Ближнего Востока. Так, когда встал вопрос о независимости Сирии, армянская община, считая, что французы в этой стране, в конце концов, иностранцы, решила поддержать движение освобождения. Я помню ту ночь, когда мой отец, служивший в мандатной армии, покинул французскую казарму, чтобы защищать независимость Сирии.


Вы обладаете особым опытом людей, у которых две родины, что несомненно обогащает, но также создает проблемы. Были ли во времена Вашего детства и юношества моменты, когда Вы чувствовали, что принадлежность к армянскому народу делает Вас отличным от других, от сирийцев или ливанцев?


Да, откровенно говоря, были моменты, когда я чувствовал себя другим, не похожим на моих друзей не-армян; но я никогда не чувствовал себя чужим среди них. Благодаря Богу и усилиям армянских лидеров, на протяжении всей истории мы смогли сохранить нашу самоидентичность, не будучи чужими тем людям, среди которых мы жили. Армянская диаспора, на мой взгляд, обладает опытом жизни национального меньшинства, который, возможно, Запад еще недостаточно оценил. Мы можем свободно изучать наш язык, нашу историю, исповедовать христианскую веру и в то же время быть вовлеченными в общественную жизнь страны, в которой живем.

Опыт «двойной родины» не был для меня болезненным; напротив, я гордился тем, что был гражданином Сирии, а потом стал гражданином Ливана, потому что со стороны арабов мы видели только хорошее. В то же время я чувствовал свою связь с армянской культурой, с землей моих предков. Эти два фактора взаимодополняли, но не противоречили друг другу, и я на самом деле нахожу много общего в армянах и в арабах.


Очаг или место жительства?


Какое воспитание Вы получили в семье?


В семье я прошел школу человеколюбия. Нравственные принципы внушались нам не словами, а самой жизнью, так как эти принципы были вплетены в саму ткань повседневной жизни семьи. Родители не столько говорили нам о честности или любви к труду, сколько учили нас своим примером — мы росли в их духовной и нравственной атмосфере. Моральный кризис наших дней связан в сущности с тем, что семья перестает быть очагом, а превращается просто в место жительства.


Вы получили религиозное образование благодаря близости армянской Церкви и верности обычаям и традициям Ваших предков. Было ли это передачей подлинной веры или скорее приобщением к вере как к национальной культуре, как гарантии принадлежности к армянскому народу?


Я считаю, что это была прежде всего вера, переданная через живой пример жизни, о чем я уже говорил. Однако нельзя отделять одно от другого. Быть армянином — значит чувствовать принадлежать к своему народу и неразрывную связь с верой Церкви, так как армянская культура пропитана христианством, а наша история сформирована христианской верой. Сегодня много говорят об инкультурации: христианская вера должна воплощаться в формах определенной культуры. Я думаю, что это случилось в Армении. Когда обращаются к культуре нашего народа, к его тысячелетней истории, неизбежно говорят и о Церкви, о св. Григории, о св. Месропе Маштоце — создателе алфавита... Мы, возможно, еще вернемся к теме инкультурации, но сейчас я хотел бы сказать, что я не могу себя понять экзистенциально как армянина, отделив себя от христианской веры.


«Вошел и подумал!»


Вы поступили в семинарию достаточно рано, когда были четырнадцатилетним подростком. Чувствовали ли Вы недостаток домашнего тепла?


В начале учебы я страдал из-за того, что находился далеко от семьи; но постепенно семинария стала заменять мне семейный очаг. При входе в нее на портале здания была надпись, которая сразу поразила меня: «Корхе ев медир», что означает «Подумай и войди». В этом возрасте я еще не задумывался всерьез о призвании, но я вошел... Впоследствии, конечно, я много размышлял об этом, но уже будучи погружен в духовную и интеллектуальную атмосферу семинарии.


У Вас не было ясного представления о своем призвании. Что же побудило Вас поступить в семинарию? Возможность получить образование? Желание остаться в лоне армянской культуры?


Я должен признаться, что хотел получить образование. В деревне у меня не было перспектив, так как в школе отсутствовала вторая ступень обучения. Поэтому я начал брать уроки у портного, чтобы помочь отцу увеличить достаточно скромный достаток семьи. Но отец Мовсес (Моисей), наш деревенский священник, предложил мне поступить в семинарию. Он сказал, что только после окончания учебы меня спросят, хочу ли я стать священником. Действительно, желание стать священником не было предварительным условием обучения. Мысль о призвании зрела во мне медленно, в течение шести лет учебы в семинарии, где я прошел вторую ступень обучения, затем изучал богословие, философию и армяноведение. На мое созревание большое влияние оказывали молитва, участие в литургической жизни Церкви, углубленное изучение христианской традиции, библейской литературы и патристики. Духовные ценности, которые вначале я не мог воспринять разумом, проникали в мое существо и усваивались мною изнутри.


Какие предметы Вы любили больше всего? Были ли мыслители или богословы, которые особенно на Вас повлияли?


Мне нравилось догматическое богословие, потому что оно пыталось средствами человеческого языка как можно яснее объяснить христианские истины. Я любил историю Церкви, в которой находил те же истины, но подтвержденные на практике в процессе истории. Я имею в виду не памятные даты и имена, но свидетельства веры.

Особенно волновало меня чтение Отцов Церкви. Помню, как попросил разрешение у преподавателя написать эссе о блж. Августине. Исповедь, Град Божий и другие его сочинения воспринимались мною как призыв. Я написал тогда 90 страниц! Мне также нравились восточные Отцы Церкви, такие, как св. Афанасий, св. Иоанн Златоуст... В их сочинениях христианство предстает не только как умозрительное учение, но как проповедь, как конкретное выражение духовной жизни. Впоследствии, продолжая учебу в университете, я еще больше оценил разницу между представителями схоластического богословия и патристики. Последние руководствовались, прежде всего, нуждами народа Божиего, верующих. Все Отцы Церкви были пастырями, поэтому, когда они, как говорят сегодня, «создавали богословие», они связывали его с действительностью, а не превращали в абстрактную дисциплину, оторванную от жизни.

С большим волнением и увлечением я читал Отцов армянской Церкви, особенно Отцов Золотого века (V в.), когда священное Писание было переведено на армянский язык, а также Отцов так называемого Серебряного века (XII в.) и богословской школы Армаха в Турции (XIX в.). Среди преподавателей, повлиявших на мое духовное и интеллектуальное становление, был философ Кахан Берберян, выпускник Сорбонны, который учился у Анри Бергсона. Ему я многим обязан. Он был носителем духовных веяний, которые углубляли наше понимание ценности человеческой жизни.


Вы сказали о разнице между схоластическим богословием и пастырской направленностью Отцов; как богослов, с каким из этих направлений Вы себя отождествляете?


Несомненно, с пастырской направленностью Отцов. Я всегда пытался выдерживать эту линию — не сосредотачиваться только на идеях, но всюду подчеркивать связь истины с человеческой жизнью. Я глубоко убежден, что христианская вера есть вера воплощенная, именно это мне хотелось показать во введении к моей книге In Search of Spiritual Life (В поисках духовной жизни).


Монах в двадцать лет


В 1952 году в возрасте двадцати лет Вы дали монашеский обет. Разумно ли стать монахом в двадцать лет?


Я не знаю, разумно ли это, но для меня это был акт экзистенциальный. Я думаю, что всегда был склонен к монашеской жизни, и в двадцать лет у меня не было на этот счет сомнений. Желание служить нашей Церкви было настолько сильным, что я не мог даже представить для себя иного пути, кроме священнического. Я думаю, что это заслуга семинарии, — она дала не только знания, но, прежде всего, помогла мне выявить мои наклонности и принять обоснованное решение. Впрочем, в этом я вижу задачу любой семинарии и ее отличие от богословского факультета.


Итак, Вы ясно почувствовали в себе призвание к священству, к служению Церкви. Но в Армянской Церкви, как и во всех Восточных Церквах, существуют женатые священники. Следовательно, Вы выбрали особый путь.


В армянской традиции монашеский путь не предполагает отрыва от народа. Наше монашество соединяет созерцательную и деятельную жизнь. У нас не было анахоретов, как в египетской традиции первых веков христианства; большинство армянских монастырей следовало уставу св. Василия Великого, согласно которому необходимо сочетать молитву и созерцательную жизнь с чтением и изучением Писания, а также с деятельностью, направленной на служение людям. С юности я стремился к такому образу жизни. Но я никогда не рассматривал монашество как уход из общественной жизни, отстраненность от повседневных человеческих забот.


Однако трудно было отказаться от семьи, супружества, детей.


Видите ли, в последние годы учебы я уже преподавал в семинарии. Я был так захвачен учебой, преподаванием и так увлечен служением в Церкви, что вопрос создания семьи не был первостепенным. Кроме того, я был склонен к полной вовлеченности, которой не могла помешать ни семейная жизнь, ни другие обстоятельства. Это был вид духовного и интеллектуального энтузиазма, которым я был всецело поглощен. Я просто ни о чем другом не думал. Я был молод, полон сил и вдохновения. Во мне было безграничное рвение, которое сегодня, уже в зрелые годы, меня удивляет!


Один, но не одинокий


Часто со временем энтузиазм уменьшается. Вначале у Вас не было сомнений, но сохранили ли Вы эту уверенность и впоследствии? Не хотелось ли Вам из-за каких-либо обстоятельств вернуться назад?


Я испытывал личные, психологические и другие трудности, но никогда серьезно не задумывался о возврате назад; моя жизнь, благодаря полной отдаче людям, была настолько активной, что потребность в семье ощущалась не так сильно, как может показаться. Если целибатный священник полностью посвятил себя служению, если он деятелен, предан своему делу, другие желания, хотя они и остаются, не могут стать помехой на его пути. Так было со мной всегда, со времени принятия мною монашества.


Кроме этих «желаний» или требований человеческой природы, собственно говоря, искушений, хотелось ли Вам иногда, чтобы рядом с Вами был некто, кто мог бы быть Вам опорой, с кем бы Вы разделили радости и печали, на кого бы Вы могли положиться в трудные минуты жизни?


Когда я преподавал в Семинарии, я относился к коллегам и ученикам как к членам моей семьи; впоследствии таким же было мое отношение к людям, которым я служил в качестве священника или епископа. Кроме того, у меня всегда были друзья, на которых я мог положиться, или просто люди, с которыми мог посоветоваться, если возникали проблемы. В остальных случаях я старался оставаться один — это состояние стало как бы моей второй натурой. Часто друзья говорят мне, что, несмотря на мою полную отдачу людям, я — одинок. Однако я бы сказал, что я один, но не одинок и не изолирован от других. Мой рецепт монашеской жизни таков: быть всецело погруженным в общественную жизнь, сохраняя при этом некоторое пространство, в котором можно остаться с самим собой; и еще надо иметь друзей, чтобы делить с ними и радости, и печали.


В Оксфорде с Арменией на плечах


С 1957 по 1959 годы Вы продолжили свое образование в Оксфорде; какой была для молодого армянина, всегда жившего в Ливане, первая встреча с Англией и с западным миром?


В англиканском колледже, где я жил, меня, прежде всего, удивило то, что здесь никто не интересовался друг другом. Должен сказать, что в первые дни жизни в Оксфорде я был совершенно один, и мне захотелось с кем-нибудь познакомиться. Я подошел к шотландскому студенту и представился: «Отец Саркисян из Армянской Церкви», — в ответ я услышал: «Where is Armenia?» Я был потрясен этим вопросом, я испытал такой шок, который не забуду никогда. Внезапно я понял, что если в Оксфорде не знают, где находится Армения, значит о ней в мире мало что знают... Тогда во мне родилось твердое и бесповоротное решение: показать христианскую Армению настолько широко и правдиво, насколько это в моих силах. Я обязан был ответить на вызов: англичане должны увидеть во мне мою страну, мой народ, мою Церковь, и я не обману их... Я как будто взвалил на свои плечи всю Армению! Во мне пробудилась невероятная энергия: мне надо было посещать лекции, изучать греческий, латынь и за два года написать диссертацию! Сегодня мне кажется, что если я и справился с этой задачей, то лишь благодаря чувству ответственности и, кто знает, может быть, благодаря наивному вопросу шотландского студента!


Что дал Вам Оксфорд, и как западная культура повлияла на Ваше сознание?


Оксфорд бросил мне вызов, challenge, как говорят англичане: остаться верным своей идентичности внутри общей христианской традиции. Знакомясь с огромными достижениями западной богословской науки, которую я изучал в Оксфорде, я задал себе вопрос, каким образом ее элементы могут помочь глубже раскрыть особенности нашей армянской традиции.

Часто на Восточные Церкви смотрят как на Церкви, которые лишь сохранили традиции тысячелетней давности. Считается, что эти Церкви ограничили себя литургической жизнью и представляют собой осколок славного прошлого. В Оксфорде, углубившись в изучение христианской истории и христианской мысли, я имел возможность сравнить и шире взглянуть на многие аспекты армянской христианской культуры. Я убедился, что Армянская Церковь далеко не осколок прошлого, что она вовсе не бесплодна, как думают некоторые. Я обнаружил, например, что миссионерский порыв и стремление проповедовать Евангелие не исчезали из нашей традиции, хотя эти стороны церковного служения оставались в тени в силу определенных исторических обстоятельств. Чтобы вновь открыть духовное наследие Армянской Церкви, следует глубже изучать наших Отцов. В Оксфорде знакомство с англиканской, католической, протестантской и православной традициями показало мне, как важно изучать армянскую христианскую традицию для выявления ее скрытых сил.


Вундеркинд


Вы поступили в семинарию, когда Вам было 14 лет; в 20 лет Вы стали монахом и священником, в 32 года — епископом, а в 45 лет — Католикосом Киликии... Можно сказать, что Вы всегда были вундеркиндом! Достаточно рано Вас стали выдвигать на ответственные должности, Ваша «церковная карьера» развивалась удивительно быстро. Не испытывали ли Вы когда-нибудь искушения карьеризмом?


Могу чистосердечно ответить: нет. Во-первых, я никогда не стремился занять особое положение или должность. На ответственную работу меня выдвигала Церковь, ее руководители, которые, возможно, ценили мою деятельность. Именно они приглашали меня, а иногда и настаивали, чтобы я согласился занять ту или иную ответственную должность. Во-вторых, по вполне понятной причине, я всегда ненавидел карьеризм: я считаю, что карьеризм губит призвание. Невозможно радостно трудиться, если твои действия мотивированы желанием занять престижное положение, стремлением к власти, а не внутренней потребностью души. Формализм и оппортунизм, которые являются оружием всех карьеристов, чужды моей натуре. В основе моего служения Богу и моему народу лежат простота и усердный труд.


Епископ


В 1964 году вы стали епископом. С 1971 по 1973 годы Вы были епископом в Иране...


Точнее говоря, я был епископом епархии, которая расположена на юге Ирана, где в Новой Джульфе, близ Исфахана, находится резиденция армянского епископа. В XVII в. шах Аббас построил столицу династии Сефевидов Исфахан. Он заставил более ста тысяч армян покинуть родные места и поселиться в Персии, где они должны были строить дворцы и роскошные здания, а также способствовать оживлению торговли. Вот почему Новая Джульфа была в то время духовным центром всего армянского народа в Иране и местом епископской резиденции для верующих Дальнего Востока. Армяне, жившие в Индии, Индонезии, Сингапуре и в других странах Востока принадлежали к этой епархии.

Когда столицей Ирана стал Тегеран, там обосновался престол архиепископа, а Новая Джульфа осталась культурным центром, владеющим значительной коллекцией из 700 манускриптов, а также музеем и другими ценностями. Таким образом, помимо пастырского служения среди армян, живущих в южных областях Ирана, в городах Хузистана Ахваз и Абадан, я заботился и об этом драгоценном культурном наследии.


В 1973 году Вы уехали из Ирана и в течение четырех лет были епископом в Нью-Йорке. Думаю, что в Америке Вы также были окружены, прежде всего, армянами. Тем не менее, этот переезд из Ирана в Соединенные Штаты, по-видимому, был достаточно резким...


Должен сказать, что я был знаком с реалиями американской жизни; англо-саксонская традиция, с которой я близко познакомился в Англии, дала мне представление о жизни в Америке. Кроме того, в течение нескольких лет моей деятельности в Экуменическом Совете Церквей я встречался со многими американскими богословами, а также, будучи епископом в Иране, ездил в Америку для углубления наших отношений. Нельзя сказать, что в 1973 году, став епископом в Нью-Йорке, я был совсем не знаком с жизнью в Америке; я чувствовал себя там вполне свободно. Поэтому переезд из Ирана в Соединенные Штаты не стал для меня травмой. Как армянский епископ я разделял жизнь верующих армянской Церкви, но также поддерживал очень тесные связи с американскими церковными организациями, такими, как The National Council of Churches of the USA, а также с экуменическими, католическими, православными и протестантскими кругами.


Католикос Киликии


С 1977 года вплоть до Вашего избрания Католикосом Всех Армян в Эчмиадзине Вы жили в Ливане и были сперва викарием Католикоса, а с 1983 года Католикосом Киликии...


Я бы хотел внести уточнение. Слово «викарий» не означает должности, отличающейся от должности католикоса. В латинской, западной традиции викарий — это помощник епископа. У нас не так: я был избран и получил сан в результате той же процедуры, что и Католикос, и на мне была та же ответственность, что и на нем. Армянское выражение аторагиц означает должность нового Католикоса, разделяющего престол со своим предшественником, который находится на покое или не может выполнять свои функции по причине нездоровья; по-английски можно было бы сказать acting Catholicos. Это значит, что я исполнял обязанности Католикоса не после смерти моего предшественника, а уже был им в течение шести последних лет его жизни.


В семидесятые и восьмидесятые годы, когда Вы были Католикосом Киликии, Ближний Восток, этот перекресток различных культур и религий, к несчастью, переживал войну. В Ливане, особенно с 1975 года шла почти непрерывная гражданская война. Как она отразилась на Вашем служении?


Пятнадцать из восемнадцати лет моего служения в качестве Киликийского Католикоса выпали на время войны. Я считал своим долгом поддерживать в людях надежду, особенно в тех, кто постоянно подвергался смертельной опасности. Большое внимание я уделял проповеди, старался донести до людей слово надежды. Наряду с проповедью мы свидетельствовали о нашей вере в Ливан тем, что продолжали строить здания для Церкви, несмотря на разрушения. За время войны мы построили, по меньшей мере, семь или восемь больших зданий, потому что никогда не теряли веру в Ливан. Помимо этого я способствовал расширению семинарии, формированию клира, активизировал культурную деятельность Католикосата; кроме книжных выставок, мы увеличили количество наших изданий, модернизировали типографию, которая стала одной из самых мощных во всей диаспоре. Мы сохранили все наши структуры — религиозные, образовательные, социальные и культурные. Несмотря на неустойчивую ситуацию, Ливан всегда оставался для нас живым очагом армянской диаспоры. Мы старались словом и делом проявлять наши чувства надежды и привязанности к этой стране.


Моя страна Ливан


Находясь в Антелиасе, Вы написали брошюру, которая называлась The Cross Made of the Cedars of Lebanon (Крест из кедров Ливана), — «личные размышления» о Ливане, исполненные любви к этой стране. Что значит для Вас Ливан?


Ливан для меня — страна, которая любой ценой должна сохранить свое единство. Как Католикос Киликии я чувствовал большую ответственность за то, чтобы быть гарантом единства армянской общины, а также способствовать единству Ливана, стране исламо-христианского диалога. Я всегда считал, что если формула диалога будет нарушена или прервана, Ливана может больше не быть. Ливан — синоним диалога, но диалога глубинного, идущего от сосуществования людей. Часто Запад под диалогом понимает лишь обмен мнениями: таков диалог марксистско-христианский, межрелигиозный, экуменический и другой. Но на Ближнем Востоке христиане и мусульмане живут вместе, и диалог — это искусство жить вместе, разделять общую судьбу, а не только обмениваться убеждениями. В этой перспективе наша община, несмотря на некоторое давление сторонников интегризма, выступала в роли защитника единства Ливана. Мы часто страдали из-за нашей позиции, но никогда не уклонялись от нее. Географически Ливан — маленькая страна, но она богата духовно, богата связями, общением между собой различных религий и культур. Эта ее особенность должна быть сохранена любой ценой. Я был счастлив, когда Папа Римский во время своего последнего визита в Ливан постоянно подчеркивал, что Ливан должен оставаться страной взаимопонимания и сотрудничества, каким он и был всегда. Меня восхищают усилия ливанцев, которые стремятся показать всем народам пример единства своей страны.


Я вспомнил, как однажды Вы сказали: «My motherland of Armenia and my country of Lebanon» (моя родина Армения и моя страна Ливан) .


Да, это так.


Вы родились в Сирии, но в армянской семье; самый большой период своей жизни Вы прожили в Ливане. Кто Вы — Католикос Гарегин I: армянин, ливанец или сириец?


Я бы сказал, что соединяю в себе одновременно три национальности.


Католикос Армении на переломе ее истории


4 апреля 1995 года на Национальной Церковной Ассамблее, которую представляли более 400 делегатов (мирян и клира) из армянских общин всего мира, Вас избрали Католикосом, Верховным Патриархом Всех Армян. Это новое обязательство перед Церковью Вы приняли в особенное для Армении время, которое можно назвать переломным в ее истории...


Служение Католикоса Всех Армян, как и любого главы Церкви, — необычайно большая и тяжелая ответственность; но эта задача становится гораздо сложнее в условиях радикальных изменений. Хотя до моего избрания я не жил в Армении, я всегда носил в сердце образ родины, которая в своей истории прошла через бесчисленные потрясения. Нынешний исторический момент начался с движения за свободу Нагорного Карабаха, которое привело к провозглашению нашей Республики свободной и независимой. Сегодня перед Католикосом стоят две большие задачи: с одной стороны, надо восстанавливать все, что было разрушено за 70 лет господства агрессивного атеистического режима, с другой стороны — возрождать новое сознание христианской нации в свободном независимом государстве.

Значительно легче строить там, где ничего нет, чем восстанавливать столь сильно разрушенное наследие, какой является Армения. Но надо принимать реальность такой, какая она есть, и заниматься конкретной работой по обновлению и возрождению жизни. Во времена коммунизма Церковь могла только поддерживать себя, законсервировав и сохранив все, что она имела. Но сегодня мы обязаны пойти навстречу нашему народу. Речь идет об апостольстве, которое должно вновь обратить наш народ ко Христу, вернуть ему его прежний образ, образ христианского народа, который с творческой силой и упорством и даже ценой собственной крови доказывал свою идентичность. Преображение нашего народа связано с его духовным, нравственным, гуманистическим и культурным становлением. Люди не могут жить только экономическими и политическими интересами. Они нуждаются в нравственных принципах, источником которых является Церковь.

Другой приоритетной задачей является поддержание тесных связей с диаспорой. Наши епархии вне Армении более многочисленны, чем в самой Армении. Целостность Церкви должна быть сохранена.


Современный армянский язык имеет два существенных ответвления: восточный армянский, на котором говорят в современной Армении и в Иране, и западный армянский — язык других общин диаспоры. Этим лингвистическим группам соответствуют различные культуры и разный менталитет. Со времени первого посещения Вами Вашего предшественника Вазгена I Вы всегда старались говорить здесь на восточном армянском языке, что приятно удивляло. Тем не менее, вызывал ли отрицательную реакцию у восточных армян тот факт, что Католикос родом из западной армянской диаспоры?


Не думаю. Я уже имел опыт общения с языком и культурой восточных армян, так как был епископом в Иране, а также несколько раз посещал Советскую Армению. Кроме того, когда мы изучали армяноведение на Западе, мы читали многих восточных писателей. Надо сказать, что эта лингвистическая разница не так велика, как думают. Напротив, гораздо более чувствительна разница в менталитете: это касается поведения и образа мысли людей при решении проблем, в их подходе к труду. Поэтому я стараюсь быть по возможности гибким, прислушиваться к моим братьям и показывать всем, что нахожусь здесь, чтобы отдать все силы для этой страны и ее народа. В любом случае, возложенная на меня ответственность за народ не ограничивается жителями Армении: как я уже говорил, Католикосу Всех Армян поручены также общины диаспоры.


Католикос из Оксфорда


Однако вне диалектики страна — диаспора, Вы остаетесь Католикосом, который получил Оксфордский диплом, жил в различных странах, побывал в разных концах мира, поддерживал экуменические контакты. Не являетесь ли Вы чужим для обыкновенного священника из маленькой армянской деревни, который никогда не покидал страну, не учился богословию и, возможно, имел неприятности с режимом?...


Лично я не чувствую особой разницы между собой и здешними людьми. Да, я учился в Оксфорде, но это не самый примечательный факт моей биографии! В любом случае, я не так часто напоминаю об этом моим слушателям... Напротив, я стараюсь проникнуться чувствами этих людей, говорить с ними на одном языке, интересоваться их проблемами. Это не тактика; я просто думаю, что если ап. Павел с греками был как грек и с иудеями — как иудей, так же и я как армянин должен быть вместе с моим народом...

Кроме того, поскольку я родился и вырос в условиях деревни, думаю, что навсегда сохранил опыт жизни простых людей. Я чувствую свою близость к самым простым слоям населения.


Поддерживают ли Вас епископы, клир, народ? Уверены ли Вы, что хорошо понимаете проблемы постсоветской Армении, несмотря на то, что не жили в СССР?


Думаю, что меня поддерживают большинство людей. В понимании же постсоветского общества мне действительно приходится нелегко. Армения унаследовала проблемы, типичные для советской эпохи, но она представляет собой общество, которое меняется, и достаточно быстро. Эти проблемы существуют и в других республиках бывшего Советского Союза, где находятся армянские общины: в России, Грузии, Украине, Таджикистане, в Казахстане и даже в странах Балтии. Поскольку я не жил при коммунистическом режиме, я с трудом понимаю некоторые явления, которые там сегодня происходят. Поэтому я постоянно прислушиваюсь к моим советникам. Мне кажется, что с их помощью, и в первую очередь с помощью Божией, я стал лучше понимать эти проблемы.


Церковь должна быть динамичной


Вы человек очень деятельный. Проведя несколько дней здесь, в Эчмиадзине, я не перестаю удивляться Вашей загруженности — Вы принимаете епископов, священников, государственных деятелей, паломников и других. Помимо этого, Вы много ездите, чтобы освятить новые храмы, посетить епархии. Вы также бываете за границей у армян диаспоры, встречаетесь с другими христианами, участвуете в экуменических конференциях. Наконец, как пастырь Вы много проповедуете. Вы выступаете на государственном телевидении, на радио, Вы пишете книги. Похоже, Ваша активность удивляет людей в Армении. Некоторые думают, что подобная активность уменьшает достоинство Католикоса...


Мне кажется, что это несколько поверхностное представление. Прежде всего, пастырь должен быть со своим народом. Представление о Католикосе, отделенном от паствы, ушло в прошлое, к тем временам, когда не было современных средств передвижения и не было того вызова времени, который брошен сегодня Церкви. В советское время Католикос был вынужден держаться в стороне от народа, избегать публичных выступлений, которые были запрещены властями. Вот почему мой предшественник ездил больше по епархиям диаспоры, чем по своей стране.

В связи с этим я хотел бы привести один красноречивый пример. Когда в апреле 1989 года, будучи Католикосом Киликии, я должен был приехать в Армению по приглашению моего предшественника, я написал ему, что хочу посетить монастырь Татев на юге Армении, один из самых знаменитых богословских центров в истории нашей Церкви. В вечер моего приезда Католикос Вазген сказал мне: «Когда я получил Ваше письмо, я был смущен, понимая, что за 33 года своего служения в качестве Католикоса я ни разу не посетил монастырь Татев. Сегодня Вы приехали на несколько дней из Киликии, и, если Вы поедете туда один, что скажут люди? Где наш Католикос? Поэтому я решил, что мы поедем вместе». Мы объездили вместе весь юг Армении. И перед многочисленными верующими он сказал следующее: «Дорогие мои, вы хорошо знаете, что я никогда не бывал у вас, я не знаю, хорошо ли я поступил или плохо... Но, если бы я приехал раньше, вы не смогли бы меня встретить так открыто». Шел 1989 год и были епархии, в которых он не был со времени своего избрания в 1955 году. Сегодня, когда я отправляюсь в разные места, на юг и север страны, люди говорят мне: «Мы никогда не видели Католикоса...» Но, как я уже сказал, он не мог поступать иначе.

Раньше так же вели себя Папы: они не перемещались с места на место. Но Вы знаете, что, начиная с Павла VI, все изменилось. Я думаю, что сегодня мы вновь обретаем евангельский образ пастыря. Католикос — не мифическое лицо, а служитель, который должен идти к людям, как это делал Христос, как поступали Отцы Церкви. Мы должны освобождаться от подобных средневековых представлений. Церковь — это не застывший институт; сегодня она должна быть динамичной.


До Вашего избрания Католикосом Всех Армян Вы были гражданином Ливана. Когда Вы в первый раз посетили Армению?


В 1966 году, затем в 1968 и 1969 годах. После этого я не мог приехать в Армению до 1988 года. Я приехал сюда сразу после землетрясения, чтобы выразить свою солидарность и предложить помощь Католикосу Вазгену. Затем, до моего избрания, я возвращался сюда пять раз.


Трудно ли было зарубежному иерарху Армянской Церкви приезжать в советскую Армению?


Иерарх, который был на хорошем счету у коммунистических властей, не испытывал никаких затруднений, но если он был известен как антикоммунист, тогда другое дело. В любом случае, приезжая сюда, он мог выступать публично только в том случае, если хвалил государство. Вы знаете, что, начиная с 50-х гг. вплоть до падения режима, политическая ситуация была причиной противостояния двух Католикосатов. Что касается меня, я был для советского государства persona non grata, потому что как Католикос Киликии находился в оппозиции к режиму и был известен как антикоммунист. Мое почти двадцатилетнее отсутствие было вызвано этими политическими причинами, а не конфликтом между двумя Католикосатами. Я был здесь трижды при советском режиме и представлял Престол Киликии на переговорах с Престолом Эчмиадзина. Уже тогда у меня были самые хорошие отношения с Католикосом Вазгеном.


К земле отцов


Почти всю свою жизнь Вы прожили вдали от исторической родины и только в 63 года приехали на землю своих отцов. Всю жизнь Вы служили стране, в которую Вам было трудно приехать — это напоминает судьбу ветхозаветных патриархов, таких, как Моисей или Авраам. Что значит для армянина из диаспоры его армянское происхождение?


Прежде всего, надо сказать, что наша диаспора не была результатом свободного выбора, она была нам навязана. Когда живешь вдали от родины, всегда испытываешь ностальгию по ней. В диаспоре сегодня живет новое поколение, которое не так хорошо знает страну своих отцов, как их родители, как их дедушки и бабушки. Например, молодые армяне во Франции, в других странах Европы или в Соединенных Штатах не были воспитаны в атмосфере армянского языка и культуры, как мы, жившие на Ближнем Востоке; я имею в виду третье или четвертое поколение армян, которое естественным образом проинтегрировано в страну, где они живут. Эти молодые люди осознают, что их корни здесь, в Армении, но они не чувствуют себя связанными с ней, скажем, экзистенциально. Для нашего поколения все было по-другому: для нас Армения существовала всегда, она жила в наших сердцах. Травма, нанесенная геноцидом, коснулась и нашего поколения, которое в 1965 году вспоминало его пятидесятую годовщину. Все это время мы возмущались равнодушием мира к судьбе армян. Мы наблюдали, как зарождаются страны в Африке и Азии, и не переставали взывать о том, что хотим иметь независимое государство. Сегодня наши мечты осуществились.

С образованием свободного и независимого государства меняется и психология нашего народа как здесь, так и в диаспоре. Сейчас, когда ответственность за судьбу Армении несут сами армяне, когда мы пользуемся всеми свободами, мы по-новому осознаем нашу национальную идентичность и нашу роль в мире. Вместе с новым сознанием возвращается и наше национальное достоинство. Несмотря на крайне трудные экономические условия в Армении, молодые люди, приезжающие сюда из диаспоры, гордятся тем, что видят страну свободной. Мне кажется, что чувство принадлежности к Армении все более усиливается и здесь, и в диаспоре.


В одном из произведений христианской литературы первых веков, в Письме к Диогнету, есть отрывок, в котором христиан описывают словами, применимыми к положению вашей диаспоры: «Каждый христианин живет в своей стране как чужеземец. Чужая земля — ему родина, и родина чужая земля...»


На мой взгляд, сходство лишь кажущееся. Мы не чувствуем себя иностранцами в странах, в которых живем, и поэтому не похожи на первых христиан, пребывающих в ожидании Парусии. Армяне диаспоры — полноценные граждане той страны, в которой они родились и живут. В то же время вовлеченность в социальную жизнь этих стран не мешает им сохранить чувство принадлежности к другой стране, стране своих предков, которую мы любим называть родиной-матерью. Армения — страна, из которой мы произошли, и армяне очень глубоко это осознают. В чувстве принадлежности к двум странам нет никакого противоречия.

Были моменты в нашей истории, когда это переживание земли обетованной было очень сильным. Точнее говоря, не земли обетованной, а земли приобретенной и приобретенной не сегодня, поскольку определенное количество армян всегда жили здесь, тогда как, например, еврейский народ весь находился в Египте, в неволе... Мы хорошо знаем, что такое неволя или изгнание, но они никогда не касались всего народа.


«Очищение армянина»


Вы жили в разных странах: в Сирии, Ливане, Англии, Иране, в Соединенных Штатах, в Армении. Что дали Вам эти народы и их культура?


Богатство многообразия: оно подобно мозаике, разные цвета которой, находясь в гармонии, создают красоту; это как в симфонии, когда звуки различных инструментов соединяются в одну мелодию. Все культуры, с которыми я познакомился в своей жизни, обогатили мою личность и, я бы сказал, помогли «очистить во мне армянина». Будучи крепкими узами связан со своей страной, я никогда не был националистом в узком смысле этого слова именно благодаря соприкосновению с культурами народов, среди которых жил. Я глубоко убежден, что контакты между народами и их культурами очень полезны. «Диалог культур», о котором так часто сегодня говорят, прокладывает путь к миру и благополучию человечества. Я думаю, что конец нашего века отличается от его начала: сегодня мы должны ясно осознавать, что война и изоляция ни к чему не ведут, что мир, согласие и сотрудничество составляют счастье человечества. Человеческие ценности не заключены только внутри одной культуры, абсолютизация которой ведет к катастрофе. Я считаю, что осознание своей национальности, своей неповторимости означает признание и национальности других. С другой стороны, принимая другую культуру, можно и нужно оставаться верным своей идентичности. Примером является Сам Христос, который всецело принадлежал к еврейской культуре Своего времени.

Армения на протяжении своей истории всегда была открыта другим странам. «Золотой век» армянской литературы в V в. начался именно благодаря встрече с культурами Греции и Сирии. Подводя итог, я бы сказал, что опыт взаимодействия со многими культурами обогатил меня как человека и «очистил меня как армянина».


История и тысячелетняя культура вашей страны обладают особой притягательной силой для приезжающих сюда людей. Но судьба Армении была трудной и полной страданий. Вы лично жили в различных странах и знакомы с различными культурами; если бы у Вас была возможность выбора, но не паспорта, а национальности с другой культурой и историей, какую бы Вы выбрали?


Я бы выбрал самоидентичность. Мне трудно даже представить что-либо другое. Я могу быть верным только армянской культуре, пропитанной христианством. Это не значит, что я с презрением отношусь к другим народам, но моя национальность есть нечто, что я даже мысленно не могу отделить от самого себя.

Я хотел бы добавить, что часто думаю о человечестве, о его богатстве и гармоничном многообразии. Какую красоту жизни даровал нам Бог на этой планете, которая подобна саду с множеством различных деревьев! Будь деревья одного вида, красота бы исчезла. Моя национальность как армянина только тогда наполняется смыслом, когда я нахожусь в контакте, в общении с людьми другой национальности. Я надеюсь, что люди третьего тысячелетия будут глубже осознавать значение единства народов, единства в его многообразии, в котором не будет места противостоянию, напряженности, часто провоцируемой из узкополитических соображений.


ГЛАВА III. ВЕРА

Вопрос жизни


Ваше Святейшество, почему Вы верите в Бога?


Я никогда не задавал себе этот вопрос, так как чувствую, что верю и не могу иначе; попросту говоря, вера родилась во мне с детства и со временем лишь углублялась и вплеталась в ткань моей жизни. Задаваться этим вопросом — все равно что спрашивать себя, почему я существую. Моя вера — факт настолько для меня экзистенциальный, что я не могу Вам ответить логически с помощью доводов разума. Вера — дар Божий, нечто, неотделимое от моего существа. Это вопрос жизни, а не разума или убеждения, поэтому я не могу ответить на Ваш вопрос!


Итак, Вы говорите: я верую, как Вы бы сказали: я дышу, или мое сердце бьется...


Да.


Каким образом вера меняет жизнь человека? На Европейском Экуменическом Собрании в Граце Вы говорили об отличии христианина от других людей. Что Вы хотели этим сказать?


Каждая вера имеет свое содержание. Содержание моей веры — христианство. Но христианская вера — это не философское убеждение, она должна конкретно выражаться в моей жизни, в служении, в трудах.

В Граце я говорил о том, что мы часто являемся формальными христианами, что наше христианство внешнее. Зачастую нам не достает подлинной и динамичной веры в условиях нашей принадлежности к светской культуре. Я говорил о том, что, если мы подлинные христиане и верны Господу в жизни, мы должны чувствовать наше отличие от атеистов и людей нерелигиозных, т.е. равнодушных к религии. Мы уважаем этих людей и не исключаем их из своей любви. Но мы не можем не чувствовать свое отличие от них в том, как мы свидетельствуем, как мы живем и действуем, как мы относимся к другим людям. Христианская вера оставляет глубокий отпечаток на всех сторонах жизни человека.


«Невозможно изменить цвет своей кожи»


Один из Отцов армянской Церкви V в. св. Егише в своем историческом труде, имевшем большое значение для армянской классической литературы, рассказывает историю о мучениках за веру, погибших в 451 году, во время битвы против маздеистов. Он приводит слова храброго армянского воина Вардана — героя сражения: «Враг думает, что мы облачены в христианство, как в одежду; сейчас он увидит, что невозможно изменить цвет своей кожи».

Это означает, что вера — это нечто глубинное, что становится частью нас самих, и в то же время вера это дар, который принимают как цвет кожи...


Конечно, вера — это прежде всего дар Божий. Однако он не является прерогативой избранных: он дается всем, но некоторые люди не принимают его или не так восприимчивы, как другие. В зависимости от обстоятельств жизни этот дар выявляется в большей или меньшей степени; одни не дают ему возможности пустить корни в их душе, и он погибает; другие говорят, что не имеют веры, но в какой-то момент происходит некое событие, встреча с человеком или с книгой, как это было с блж. Августином, когда он услышал «Tollе, lege» (Возьми, читай), и в них пробуждается вера, которая всегда жила в глубине сердца.


Если я правильно понял, Вы сравниваете веру с талантом певца, писателя и т.д. Бывает, что талантливый человек может и не замечать своих способностей, но, внезапно обнаружив их, или развивает, или оставляет без внимания, не воспользовавшись ими. Но если нет таланта, нечему и отдавать себя; слова св. Егише можно понять и так: невозможно присвоить веру, как невозможно изменить цвет кожи...


Говоря о вере, я не хотел сравнивать ее с талантом, которым обладают немногие. Я сказал, что вера дается каждому, и мы обладаем универсальным даром, являющимся частью человека, как зрение, слух или способность дышать... Вера не окрашивает нашу жизнь в особые цвета, как талант, скорее она является полотном, на котором эти краски себя обнаруживают. Вера дается всем людям, поскольку она является составной частью нашей человеческой природы. Каждый может или отказаться от нее, или принять и свидетельствовать о ней, так как то, что христиане называют «верой» — не философское учение и не эзотерическая доктрина, но активно действующая сила.


Итак, Вы считаете, что каждый человек при рождении получает дар веры?


Да, я так считаю.


Вы сказали, что можно в большей или меньшей степени быть восприимчивым к этому дару. Что нужно делать, чтобы принять и развить в себе дар веры? Многие утверждают, что безуспешно ищут Бога, что не могут найти Его.


Я думаю, эти люди должны отталкиваться от одной важной мысли: разум — это еще не весь человек. Человеку дан разум, чтобы пользоваться им в условиях земной жизни. Но человек превосходит свой разум. Паскаль говорил: «У сердца есть доводы, о которых не ведает разум». В нас есть как бы шестое чувство. Я уже сравнивал веру со слухом или зрением. Я знаю, что человек, лишенный одного из этих чувств, остается полноценной личностью; но вера — это шестое чувство, которого человек не может быть лишен, так как она присуща нашей человеческой природе. К сожалению, часто, когда человек отрицает или даже ищет Бога, он не пользуется этим чувством, а прибегает к помощи разума... Но наш разум не вмещает полноты Бога, хотя и может способствовать укреплению нашего шестого чувства, веры.


Вера, разум и сердце


Вы коснулись темы, которую я сам собирался затронуть, темы разума и веры. Некоторые противопоставляют эти два понятия, считая их взаимоисключаемыми. Существуют богословы и философы, которые нашли Бога с помощью разума, но есть и другие мыслители, рациональное мышление которых отдалило их от Бога. Является ли наш разум препятствием для веры или это инструмент для ее поисков?


Я не думаю, что разум является препятствием для веры. Напротив, это важный элемент для проявления в жизни дара веры. Думающий человек обязательно придет к мысли о существовании трансцендентной реальности. Некоторые мыслители чувствовали необходимость включения в свои философские системы идеи Бога, и многие из них пришли к мысли о Его существовании; но Бог философов, как правило, не имеет отношения к нашей жизни; они говорят об идее Бога, о понятии Бога, но не о Самом Боге. Для верующих людей Бог действует в их жизни. Именно здесь разница между верующими и атеистами. Часто люди, называющие себя атеистами, согласны с идеей существования бесконечного и вечного Существа, однако они не видят Его участия в своей жизни и считают, что в ней действуют только законы разума.

Я хотел бы сказать, что разум не противоречит вере, но часто не способен понять вмешательство Бога в человеческую жизнь, ибо здесь начинается вера. Речь идет о дружбе, об общении с Богом. Размышляя о Боге, я не думаю о Нем только как о первопричине мира, как Аристотель. Я думаю о Боге — творце, о Боге, который есть любовь, о Боге, открывающем нам тайну счастья. В христианстве Бог открывается людям как любовь через свое творение и откровение и через возможность общения человека с Ним. Вера помогает увидеть Бога, который имеет к нам непосредственное отношение и не является категорией мысли, связанной только с нашими умозаключениями.


Но почему так трудно найти Бога? Почему Он не проявляет Себя явно? Св. Павел видел свет, слышал голос, который назвал его по имени, однако многие, ищущие Бога, никогда не встречают Его. Иногда создается впечатление, что Всемогущий как будто робок...


Я не знаю, почему Бог не открывает Себя всем людям, как ап. Павлу; я знаю, что не все люди такие, как ап. Павел... Я думаю, что мы не можем спрашивать, почему Бог не делает того или другого: только Он решает в Своей бесконечной любви, как открывать Себя каждому. Но Бог проявляет Себя различным образом: творение есть яркий отпечаток Бога в мире. Одни находят Бога, созерцая, например, цветок, другие обнаруживают Его, исследуя эмбрион, который станет человеком... Конечно, в особых случаях Бог проявляет Себя более явным образом, но и здесь — какое разнообразие проявлений! Бог по-разному открывал Себя ап. Павлу и ап. Петру, и ап. Фаддею. В Писании говорится, что Моисею Он открылся на Синае, в полноте же Своей Он открылся в лице Единородного Сына Иисуса Христа. Он продолжает проявлять Себя в жизни святых.

Для меня явным проявлением Бога являются люди, которые посвятили свою жизнь служению Ему и людям. Я уже говорил о матери Терезе. В ней я вижу отражение и проявление Бога.

Бывает, что человек чувствует присутствие Бога, созерцая красоту природы, ее величие. Бога можно найти самыми разными способами, надо лишь быть внимательным. Но порой мы теряем чувствительность к знакам Его присутствия...


Часто говорят, что христиане Востока и Запада по-разному воспринимают и выражают свою веру. Обычно на Западе вера больше постигается разумом, тогда как на Востоке — сердцем. Вы человек Востока, хорошо знающий Запад; что для Вас означает вера, она связана с разумом или чувствами?


Для меня вера — событие жизни, в которое одинаково вовлечены и сердце, и ум. Я хотел бы сказать, что на Востоке веками христианская вера выражалась в общинной жизни: в семье, на работах в поле... На Западе картезианская мысль разделила, разбила жизнь на различные сферы, на работу и дела, на частную жизнь, на досуг и т.д. При таком разделении вера и религия занимают лишь одну сторону человеческой жизни, религиозную. В психологии восточного человека, благодаря его менее рациональному менталитету, эти различные аспекты жизни не так отделены друг от друга, и поэтому вера способна охватить всего человека.

Иногда у меня возникает впечатление, что на Западе семейная жизнь — всего лишь форма совместного проживания не связанных друг с другом людей. Потерян опыт общения между членами одной семьи, отсутствуют совместные еда, молитва, досуг. Тенденция к разделению жизни на различные сферы разрушает общинный характер христианской веры.

Евангелие показывает нам, что во всех случаях жизни Иисус был один и тот же. Его вера касалась всего, что Он делал: проповедовал ли Он, делил ли пищу, ходил по дорогам или трудился в лодке Петра... Его верой были пронизаны все проявления жизни, и ничего не существовало отдельно от нее. Так и вера христианина должна освещать все стороны его бытия: я не христианин, если моя вера выражается лишь несколькими молитвами в Церкви, если она не влияет на мой образ жизни, на мои дела. Религия — это не действие, совершаемое в воскресенье!

Конечно, разрыв между верой и жизнью есть и на Востоке. Но западный образ жизни, в котором одна сторона жизни отделена от другой, часто усиливает этот разрыв.


Метанойя


Что важнее: вера или дела? Человек спасается делами или верой?


Я полагаю, что Вы говорите о дихотомии, которой на самом деле нет. Ап. Иаков в своем Послании (2, 1, 14-25) учит нас, что вера неотделима от дел: вера без дел мертва, и дела без веры не имеют под собой основы.

Этот вопрос особенно занимал богословов после Реформации. Он был вызван ситуацией, сложившейся в Церкви в Средние века, когда делам веры уделялось больше внимания, чем самой вере. Живая вера слабела из-за определенной окостенелости Церкви и усиления в ней авторитаризма. Вот почему эта дихотомия отразилась в богословии того времени. Но вера и дела неразделимы; невозможно сохранить веру, не соотнося с ней свои действия. Вопрос состоит в определении веры. Для меня вера — это не система убеждений, которые я храню в себе, но нечто, что должно перетекать от меня в мою социальную жизнь. Вера — это свет, а свет связан с излучением.

Сегодня излучение, исходящее от нас, христиан, оставляет желать лучшего. Верующих, которые с мужеством и последовательностью проявляют свою веру в общественной жизни, не так много. Чаще мы подобны деревьям, не дающим плода; мы должны помнить слова Иисуса Христа, что дерево узнают по плодам, и не забывать, что Он проклял бесплодную смоковницу...


Одной из главных тем, к которой Вы часто возвращаетесь в проповедях, является Метанойя, обращение, изменение. Вы часто говорите об этом, обращаясь непосредственно к христианам, которые уже верят и полагают, что уже обратились...


Метанойя — это постоянное очищение человека, его восхождение к Богу. Как человеческим существам нам дана свобода, поэтому мы можем низко пасть. Мы слабые, грешные и несовершенные, но Иисус говорит нам: «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный». Я думаю, что Его слова означают: всегда стремитесь к совершенству, которым является Бог.

Я хотел бы вспомнить здесь небольшую историю об армянском святом Иакове из Нисибиса. Ее рассказал в V в. писатель, известный под именем Фавст Византийский; но содержание его книги относится к IV в. Св. Иаков захотел подняться на гору Арарат, чтобы увидеть Ноев ковчег. Он долго и усердно взбирался вверх, но ему никак не удавалось достичь вершины. В какой-то момент, почувствовав сильную усталость, он остановился, чтобы передохнуть, и заснул. Во сне ему явился ангел и вручил ему деревянный обломок ковчега. Сейчас он хранится среди святынь в Эчмиадзине. Я вижу в этой истории метафору человеческого существования: мы поднимаемся, мы стараемся изо всех сил... и никогда не достигаем конечной цели. Но победа в самом факте приближения к ней. Метанойя и означает, что мы должны постоянно идти вверх по пути самосовершенствования, и как можно больше служить людям. Мы должны идти, прекрасно понимая, что собственными усилиями не достигнем вершины, так как вершина есть Сам Бог, а мы не боги. Но Бог делает нас участниками Своей божественной жизни.


Троица и красота


Для христиан Бог Один в трех Лицах. В Троице каждая ипостась, каждое божественное Лицо существует само по себе в той мере, в какой отдает себя другому. Самоотдача и принятие других ипостасей, то, что называют perichoresis, взаимопроникновением, не изменяет идентичности каждого из Лиц. Благодаря этой взаимной совершенной самоотдаче Отца, Сына и Св. Духа мы веруем, что Бог есть Любовь.

Считаете ли вы, что Троица может быть моделью социальных отношений: между людьми, народами, культурами, Церквами?...


Для меня Троица является моделью поведения человека. Единство Бога не означает единообразия, монолитности. Единство в любви предполагает наличие особенностей, различий, которые находятся не в противоборстве, но в любви, в общении или, пользуясь Вашим словом, во взаимопроникновении. В единстве я нахожу корни красоты. Действительно, красота есть проявление единства, она выражается в гармонии различных сущностей. В этом смысле социальная жизнь есть искусство в высшей степени. Будучи разными, мы должны жить вместе, согласовывая наши особенности с принадлежностью к одному народу или человечеству. Когда нарушено равновесие единства и различий, мы имеем или конфликты и хаос, или диктатуру. Я думаю, что Троица — источник всех подлинных человеческих и социальных отношений.


Остановимся на теме искусства. Бог есть истина, и богословие стремится объяснить это качество Бога. Но Бог есть также и красота; можно ли утверждать, что искусство, в конечном счете, призвано выполнять роль, близкую богословию, — объяснять и показывать, что Бог есть красота?


Я Вас поздравляю. Мне очень нравится Ваше определение роли искусства. Я думаю, что наше богословие, будучи наследником схоластики, порой страдает некоторым интеллектуализмом. Поэтому мы потеряли чувство связи между красотой и истиной.

Когда мы говорим об истине, мы не имеем в виду только логическую истину. В христианстве истина — не абстрактная категория, она всегда связана с жизнью. Сам Иисус сказал о Себе, что Он есть «Путь и Истина и Жизнь». Именно в Нем встречаются истина и красота. Одним из главных направлений в богословии Отцов Церкви была доксология — исповедание веры, заключающееся в постоянном прославлении Бога. Речь идет о возвеличивании Бога одновременно с усилиями человека, который стремится подняться над обстоятельствами земной жизни и обрести целостность в гармонии духовного бытия.

Чувство красоты, причастности к славе Бога остается живым в литургической жизни Церкви. Но и искусство открывает нам Бога, делая нас участниками Его жизни. Сегодня я вижу в некоторых богословских сочинениях ощутимые признаки нового раскрытия языка искусства.


Мы говорили, что на Западе святое переживается прежде всего разумом, а на Востоке — сердцем. Если это так, то, возможно, западные и восточные христиане призваны вместе свидетельствовать о двух качествах Бога, о Боге как об истине и как красоте. Тем более что эти два подхода взаимодополняют друг друга и нуждаются один в другом. Ведь без влияния духовного опыта Востока западное христианство рискует стать философией или сухим учением, а без влияния западного рационализма восточное христианство может впасть в сентиментализм.


Я с Вами согласен. Думаю, что подобное взаимодействие могло бы стать одним из больших благодеяний экуменизма. Если представители двух традиций хотят служить одному Христу, необходим диалог в доверии, любви и открытости друг к другу. Диалог любви мог бы благоприятно сказаться не только на обеих традициях, но и на христианстве в целом. Мы бы имели то, что часто называют «дыханием обоими легкими».


ГЛАВА IV. АРМЯНСКАЯ ЦЕРКОВЬ

Апостольское происхождение


Ваше Святейшество, Ваша Церковь — одна из наиболее древних Церквей в мире; согласно преданию, христианство было проповедано в Вашей стране апостолами Фаддеем и Варфоломеем сразу после Воскресения и Вознесения Христа. Следовательно, Вы унаследовали веру не от Римской, не от Константинопольской и не от какой-либо другой Церкви, а получили ее непосредственно от апостольской общины.


Да. Сегодня исторически подтверждено происхождение Армянской Церкви в апостольское время, когда еще не было юридически оформленных церковных структур. Христианская вера существовала в Армении до св. Григория Просветителя. Согласно очень древнему преданию, семена христианства были брошены двумя апостолами, имена которых Вы назвали. После первого периода проповедь Слова Божиего в Армении продолжалась в течение последующих трех веков.

Я хотел бы здесь коснуться гиперкритических взглядов некоторых историков относительно происхождения нашей Церкви. Говорят, что до св. Григория в Армении не было христианства, и все, что мы знаем об истории догригорианского периода, является просто легендой; некоторые даже утверждают, что факт апостольского происхождения мог быть преднамеренным измышлением нашей Церкви в V в. (к этому времени восходят самые древние письменные источники) для доказательства своей независимости.

Я не могу здесь вдаваться в детали академического спора, который, на мой взгляд, потерял свое значение и актуальность, так как был инициирован идеологической полемикой. Тем не менее, хотел бы вкратце подвести итог в связи с последними исследованиями историков о присутствии христианства в Армении до св. Григория Просветителя.

Во-первых, очевидно, что в основе дошедших до нас письменных документов V в. лежит устная традиция. Она не является вымыслом, а соответствует конкретной исторической реальности, хотя и несет на себе сильный отпечаток литературы агиографического жанра. Более древних письменных источников не существует, так как армянский алфавит был создан в V в.

Устная традиция первых веков, отраженная в писаниях V в., красноречиво рассказывает об армянских мучениках и миссионерах, пришедших из Восточной Сирии (Антиохии, Эдессы, Нисибиса, Мелитены) и из Каппадокии. Мы знаем, что на юге Армении до св. Григория существовал христианский центр (Аштишат) — Церковь, которая даже считалась «Матерью всех Церквей» Армении, что явно свидетельствует о проповеди христианства в нашей стране в догригорианский период. В IV в. армянская Церковь была известна как «Престол св. Фаддея» («Атор Тадеоси» или, по выражению историка Фавста Византийского, «Тадеакан Атор»).

Армянские письменные источники не могут быть датированы ранее V в., однако имеется несколько свидетельств первых веков, принадлежащих историкам неармянского происхождения, которые указывают на существование в Армении христианства. Так, Евсевий Кесарийский (265 — 340) в своей Церковной Истории говорит о епископе Армении по имени Меружан, которому епископ Александрийский отправил письмо. Нельзя все эти данные рассматривать как вымысел или фальсификацию.

Во-вторых, общеизвестно, что в первые века христианство существовало в Каппадокии (об этом свидетельствует Послание ап. Петра), а в Восточной Сирии оно достигло не только Антиохии, но и Эдессы, Мелитены и других мест. Поскольку Армения поддерживала политические, культурные и торговые связи с Каппадокией и Восточной Сирией, можно предположить, что христианство было проповедано и в Армении. Исторически доказано, что в апостольские времена в Армении существовали еврейские общины, а ведь именно среди них апостолы и миссионеры находили первые очаги для проповеди христианства.

В-третьих, очевидно, что в начале IV в. царь Тиридат не смог бы только с помощью эдикта объявить христианство государственной религией, если бы не было подготовительного периода. Решением царя и усилиями одних миссионеров невозможно было бы в один день изменить религию народа, тем более, что этот народ был укоренен в языческой традиции, связанной с религией маздеизма.

Поэтому мы верим, что начало Армянской Церкви восходит к первому веку, что оно было апостольским и что эта преемственность не была нарушена.


Григорианская Церковь?


Ваши слова объясняют название Вашей Церкви «Армянская Апостольская Церковь». Однако часто Армянскую Церковь называют «Григорианской»...


Это название очень позднее и происходит из Устава Армянской Церкви, одобренного русским царем Николаем I в 1836 году. В этом документе наша Церковь называется Григорианской, что является переводом армянского слова Лусаворчаган (последователи св. Григория Просветителя).


Традиция передала нам волнующую историю о св. Григории. Его отец покушался на жизнь царя, отца Тиридата. Царь перед смертью приказал уничтожить всю семью убийцы; но Григория спасла его кормилица-христианка. Она помогла ему убежать в Каппадокию, где он был наставлен в христианской вере и крещен. Чтобы искупить грех отца, он поступил на службу к Тиридату, который в это время находился в Риме, а затем вместе с ним вернулся в Армению. Здесь царь узнал, что его слуга — христианин и что он сын убийцы его отца. После того, как Тиридат велел бросить Григория в ров, который служил тюрьмой для смертников, где св. Григорий провел 13 лет, царь лишился рассудка. Исцеленный от безумия Григорием Тиридат крестился вместе со всем народом.

Что в этом предании соответствует правде?


Историки по-разному относятся к этому сюжету. Я думаю, что в основе предания лежит историческое ядро, переданное в традиционных формах народного творчества с использованием литературных канонов агиографического жанра. Поэтому историческая канва претерпела большие изменения, многое было преувеличено, и сведения, связанные с чудесными событиями, заняли в ней большое место. Впрочем, таково большинство житий святых, а также историй, рассказывающих о происхождении тех или иных Церквей в мире.


Чудо, на которое Вы намекнули, — это исцеление Тиридата?


Да. Чудом является и то, что св. Григорий выжил, несмотря на тринадцатилетнее пребывание в подземной тюрьме, куда, по преданию, одна очень набожная женщина каждый день бросала ему кусок хлеба.


В рассказе о св. Григории я упомянул об одной детали, о его переходе из Каппадокии в Рим до возвращения с царем в Армению. Некоторые усматривают в этом связь между зарождающейся Армянской Церковью и Римом...


Во-первых, с точки зрения исторической достоверности нельзя быть полностью уверенным, что св. Григорий пришел из Каппадокии в Рим. Тем более, что в литературе того времени название Рим относилось также и к Византии, к Восточной Римской империи. Св. Григорий присоединился к Тиридату, когда последний пришел в Армению, чтобы отвоевать «отцовское наследие», трон своего отца.

Во-вторых, в это время не было связей между христианами Армении и Рима. Исторически наша Церковь была тесно связана с Каппадокией, Эдессой, Нисибисом, Мелитеной в Восточной Сирии, а также с Антиохией, которая была самым важным центром; именно из этих областей в Армению приходили миссионеры. Каппадокийская Церковь как независимая не была юридически связана с Римом. Однако, несмотря на это, исповедание веры у этих Церквей было одно, поскольку время христологических споров и догматических разногласий еще не наступило.


Принятие христианства Тиридатом восходит к 301 году. Знаменательно, что эта дата на 12 лет предшествует Миланскому эдикту Константина, который установил в Римской империи религиозную свободу. С тех пор вы всегда были христианским народом.


По поводу точной даты принятия христианства как государственной религии следует сделать важное замечание. Упомянутый Вами 301 год является традиционно признанным. Однако исследования, связанные с открытием новых исторических документов, установили, что посвящение в епископы св. Григория в Кесарии Каппадокийской не могло произойти до 314 года, так как архиепископ Леонтий, который возглавлял это посвящение, не занимал кресло Кесарии до этой даты. Следовательно, предположительной датой принятия христианства, события, предшествующего этому посвящению, следует считать 313 год.

Как бы то ни было, важна не сама дата, а экстраординарное событие, которое в любом случае остается первым в истории христианства.

Обращение Армении произошло не в один день и не в результате единовременного действия, каким был эдикт царя, но явилось результатом эволюции, цепи событий, которые приводят нас к началу V в. Действительно, в течение всего IV в. сохранялось напряжение между областями, принявшими новую государственную религию, и теми регионами страны, которые оставались связанными с языческой религией. Несколько Католикосов были замучены язычниками. В середине IV в. важную роль в укреплении христианства сыграл св. Нерсес Великий. В 353 году он созвал собор, на котором были приняты решения о реформе в Церкви; собор учредил служение милосердия (больницы, дома для сирот и т.д.) и принял уставы для монастырей.

Наконец, в начале V в. процесс обращения в христианство достиг апогея. Месроп Маштоц изобрел алфавит и проделал большую работу по переводу Священного Писания и литургических текстов. В это время народ уже жил в новой вере. Процесс инкультурации достиг своей вершины. До сих пор армяне не могли до конца принять новую религию, так как литургия совершалась на греческом или сирийском языках, а Библия еще не была переведена. Теперь христианская вера выражалась и передавалась по-армянски, она проникала в сердца и жизнь людей, которые могли слышать Слово Божие на своем языке. Как сказал об этом Корюн, биограф св. Месропа Маштоца: «Бог заговорил по-армянски».


Ной и его ковчег


Итак, начало Вашей Церкви восходит если не к первому веку, что вполне вероятно, то в любом случае к началу христианства. Однако духовная история Армении значительно раньше пересеклась с историей спасения.

Мой соотечественник Марко Поло посетил вашу страну по пути в Китай между 1271 и 1276 годами. Рассказывая в своей книге Il Milione «о чудесах мира», он пишет что «в Великой Арминии находится Ноев ковчег на высокой горе, в ее юго-восточной части». Названия многих древних городов Армении связаны с историей потопа, с Ноем и его ковчегом. Помимо легенды, истории, предания, каков глубинный смысл связи Армянской Церкви с Ветхим Заветом?


Гора Арарат не раз упоминается в Ветхом Завете. Однако Арарат означает не только гору, но также территорию страны, на которой она возвышается, царства Уруатри, отождествляемую историками с Урарту, с названием нашей земли до прихода в VII в. до Р.Х. племен, называемых армены.

Предание о Ное заняло центральное место в духовности армянского народа. Наши древние хроники выводят происхождение нашего народа от потомков Ноя, чем и объясняется привязанность армян к этому преданию, которое сделало нашу землю библейской. Гора Арарат и Ноев ковчег стали для народа символом вечности, знаком посещения Бога в лице Ноя. Гора Арарат не раз вдохновляла армянских поэтов и художников, потому что ассоциировалась с твердостью и с мужеством, а также с устремленностью нашего народа к вечности.


По иронии судьбы гора Арарат находится сегодня за пределами Армении...


Только географически!


Монофизитство


Позвольте вернуться к Марко Поло. Он пишет об армянах: «Они христиане: иаковиты и несториане». Если я не ошибаюсь, речь идет о двух различных и даже противоположных друг другу учениях.


Марко Поло был великий путешественник, историк и этнолог на уровне познаний своего времени, но слабый богослов! Возможно, он перепутал армян с другими народами, которые жили вблизи от нас. Как бы то ни было, Армянская Церковь никогда не была ни несторианской, ни монофизитской в смысле монофизитства Евтихия; сегодня это всем известно.

В своей христологии наша Церковь приняла направление александрийского богословия. Внутри Армянской Церкви изначально существовали два богословских течения: антиохийское и александрийское, но окончательно восторжествовала линия александрийского богословия. Армяне не могли активно участвовать в христологических спорах IV и V вв. В IV в. наша Церковь еще формировалась, а в V в. мы вели борьбу с маздеизмом, потому что существовала угроза его возвращения. Участие Армянской Церкви на Никейском соборе доказано фактом присутствия на нем нашего представителя Аристакеса, сына св. Григория, который был одним из тех, кто поставил свою подпись под Никейским символом веры; но мы не участвовали в двух других экуменических соборах в Константинополе и Эфесе, а также не были на Халкидонском соборе.

Однако наша Церковь была в курсе происходящего, так как некоторые армяне изучали богословие в Константинополе и других центрах восточного христианства; позиция нашей Церкви относительно христологии была сформулирована в 506 году. Об этом я попытался рассказать в своей книге The Council of Chalcedonand the Armenian Church (Халкидонский Собор и Армянская Церковь). С IV в. вплоть до конца V в. богословская мысль в Армении развивалась в направлении, которое исключало принятие учения о разделении двух природ Христа, сформулированного в 451 году на соборе в Халкидоне и, в частности, папой Львом I в Послании к Флавиану. В этих формулировках армяне усмотрели усиление несторианства. Позднее движение неохалкидонитов пыталось интерпретировать формулировки Халкидонского собора, чтобы они не противоречили учению Кирилла Александрийского.

Армянская Церковь не является монофизитской в том смысле, который обычно вкладывают в это понятие. Под монофизитством, как правило, понимают признание лишь единственной божественной природы Христа при почти полном исчезновении Его человеческой природы, которая, согласно Евтихию, была потеряна в Его божественности «как капля меда в океане». Мы также не следуем учению Нестория, так как никогда не принимали его дуализм в личности Христа, Воплощенного Слова, дуализм, который Несторий так и не смог преодолеть. Доказательством этого служат наши литургические тексты, в которых мы предаем анафеме Евтихия, Нестория и их учения. Что касается нашей христологии, мы остаемся в русле богословия Кирилла Александрийского.


Вы говорите, что вы не монофизиты в смысле Евтихия; в то же время вы не приняли решений Халкидонского собора, который осудил Евтихия. Может быть, вы монофизиты в другом смысле, отличном от учения Евтихия?


Все зависит от того, какое значение придавать этому слову. Если под монофизитством понимать исповедание «одной природы Бога, Воплощенного Логоса» как единства двух природ, в этом случае мы монофизиты. Но понятие монофизитства настолько окрашено «евтихианством» и так часто употреблялось в истории для обозначения учения Евтихия, которое мы отвергли, что нам не нравится, когда нас называют монофизитами.


Итак, вы исповедуете, что в момент воплощения божественная и человеческая природы нераздельно соединились в Воплощенном Сыне в одну природу.


Да, но соединились «в одну природу» означает в одно Лицо. Две природы не потеряли собственных черт и своей полноты, но они не действуют раздельно, иначе мы бы имели дуализм, и воплощение не имело бы места.


Мне кажется, что разница в терминологии: одна природа (моно-физизм), которую вы исповедуете, будучи единством двух природ, соответствует определению халкидонских Церквей об одном Лице, в котором соединены две природы.


Это очевидно.


Многовековое непонимание


Тем не менее с 451 года остальные христиане вас считали монофизитами, т.е. еретиками. Было ли это результатом непонимания, которое длилось почти 1550 лет?


Во времена борьбы вокруг формулировок Халкидонского собора богословы и церковные иерархи были искренни в своем учении. Но с развитием и углублением богословской мысли, когда мы смогли установить подлинный диалог и прийти к взаимной открытости, другие Церкви несколько раз констатировали, что наше «монофизитство» не было ересью. Например в XII в. имело место очень глубокое взаимодействие богословов Константинопольской Церкви с богословами нашей Церкви, центр которой находился в то время в Ромгле, между Арменией и Киликией. Этот обмен мнениями, осуществленный Католикосом св. Нерсесом Благодатным, одним из самых просвещенных богословов Армянской Церкви, сегодня должен стать примером экуменического диалога.

В изложении учения Армянской Церкви, представленном св. Нерсесом императору Мануилу I Комнину, есть выражение, которое может быть ключом к пониманию проблемы: «если говорят «одна природа», в смысле единства неразрывного и нераздельного, а не в смысле их слияния и [если говорят] «две природы» как неслиянные и неизменные и не означающие «разделения», [тогда] обе [позиции] находятся в русле православия». Я думаю, что на богословском уровне в это непонимание уже в то время была внесена ясность. С другой стороны, Вы хорошо знаете, как долго живут старые представления или подозрения и как трудно от них избавиться... В XIX в. по этому поводу много писали; великий лютеранский богослов конца века Адольф фон Гарнак показал, что армяне не монофизиты в смысле Евтихия. Однако в популярной светской литературе продолжают называть Армянскую Церковь монофизитской; я все-таки думаю, что сегодня у хорошо информированных богословов это непонимание рассеялось и осталось в прошлом.


Почему в 451 году вы не приняли решений Халкидонского собора?


Прежде всего, армяне не были приглашены на собор, чтобы определить свою позицию. Я уже говорил, что мы боролись против маздеизма, защищая нашу христианскую веру; как раз 451 годом датируется Аварайрская битва против персов. Хотя она и была решающей для истории Армении, угроза со стороны персов оставалась до конца века. Армяне продолжали сопротивление и вели партизанскую войну, а в 484 году добились настоящей автономии по отношению к господствующим маздеистам.

Однако в это время уже существовал Эдикт Зинона, Энотикон (482 год), означавший отход от строгой линии собора. Не надо забывать, что решения Халкидонского собора активно оспаривались многими богословскими школами, например, Александрийской Церковью, и, поскольку решения этого собора не были приняты повсюду, перед нами не стояла задача принять их или отвергнуть. Когда же мы увидели, что из-за Халкидонского собора опять усилились несториане, мы отвергли его, т.к. в 506 году его решения предлагались снова как оправдывающие богословие Нестория, но без упоминания его имени.


Одной из причин, по которой вы не приняли решений Халкидонского и последующих соборов, является тот факт, что там не был представлен весь христианский мир.


Да. К Халкидонскому собору и соборам, созванным впоследствии, Армянская, Коптская, Сирийская и Эфиопская Церкви относились как к поместным соборам. Они касались жизни и ответственности тех Церквей, которые в них участвовали, поэтому не могли рассматриваться как вселенские.

Так же как после VII собора, признанного Византийскими Церквами, Римская Церковь созывала другие соборы. Она называла их экуменическими, но они рассматривались Православными Церквами как поместные, имеющие отношение лишь к Римской Церкви.


Вы тем не менее не отвергли решений этих соборов?


Просто мы не высказывали своего отношения к ним, считая их поместными. Конечно, в сегодняшнем экуменическом диалоге следовало бы рассмотреть учения этих соборов, чтобы прояснить сформулированные на них решения.


Римская декларация


Вернемся в наше время. В декабре 1996 года произошло событие, которое некоторые восприняли как историческое. Вы, Католикос Всех Армян, вместе с делегацией епископов Вашей Церкви отправились в Рим с братским визитом к главе Католической Церкви и подписали с ним декларацию. О чем идет в ней речь? Какое она имеет значение?


Этот визит был сделан по линии обмена между главами Церквей; мой предшественник Католикос Вазген таким же образом посетил папу Павла VI. Эти визиты полезны с точки зрения установления экуменических отношений и способствуют укреплению связей между нашими Церквами.

С Папой Иоанном-Павлом II мы составили совместную декларацию, в которой повторили то, что наши Отцы сказали до нас. Мы определили нашу общую христологию, согласно которой Иисус Христос есть совершенный Бог и совершенный человек и Его божество составляет одно с Его человечеством в реальном и совершенном единстве.


Ваша общая декларация гласит, что составленный акт является большим достижением, достигнутым вашими Церквами «на пути совместного поиска единства во Христе, в воплотившемся Слове Божием. Совершенный Бог в своем божестве, совершенный человек в Своем человечестве, Его божество соединяется с Его человечеством в лице Единородного Сына Божиего в единство, которое реально, совершенно, неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно». Последние слова являются цитатой из формулировки Халкидонского собора... Ваше мнение не изменилось?


Нет. Эти слова использовались нашими Отцами во многих богословских трактатах, так как мы всегда говорили, что нет слияния природ в лице Воплощенного Слова. Действительно, эти слова фигурируют и в формуле Халкидонского собора, но они выражают то, во что Церковь верила уже до этого собора. Напротив, есть другие аспекты Халкидона, которые были приняты в качестве нормы веры, но мы их не принимаем: в частности, в Послании к Флавиану Папа Лев пишет о двух природах, каждая из которых обладает своим действием. Процитированная Вами формула существовала в догматических формулировках Отцов всех Восточных Церквей. Поэтому то, что мы выразили совместно с Папой, на самом деле не содержит ничего нового; наши богословы признали, что, имея различные формулировки, мы имели одну и ту же христологию.


Как эту декларацию встретили в Вашей Церкви?


В основном положительно. Была критика, но не очень обоснованная. Наиболее серьезная критика заключалась в том, что надо говорить о двух природах, которые едины не «в лице Единородного Сына», а «в лице Христа». Христос — Единородный Сын Божий, поэтому данное замечание не имеет большого значения. Подобная критика не имела широкого резонанса.


Я бы хотел здесь задать вопрос, который мог бы возникнуть у человека, несведущего в богословии. Я понимаю, что в первые века христианства было очень важно выражать и защищать основное содержание нашей веры в Троицу, в Иисуса Христа и т.д. Но сегодня для значительного числа наших современников, в том числе и для верующих всех Церквей, подобные споры богословов кажутся туманными и не очень нужными... У простого человека возникает впечатление, что Церкви погрузились в малозначащие дебаты вместо того, чтобы проповедовать и донести весть о Христе до человеческих сердец...


Я хорошо понимаю эту ситуацию и должен признаться, что симпатизирую людям, которые не видят смысла в рассуждениях о тонкостях богословских формулировок... Сегодня важна живая вера, а не ее форма. Люди ждут от нас, предстоятелей Церквей, единства в служении одному Господу.

Но именно для того, чтобы проложить путь к единству, необходимы богословские исследования. Что касается христологии, мы констатируем, что, несмотря на разницу формулировок, у нас одна вера во Христа как Единородного Сына, Воплощенного Бога, который воспринял наше человечество. И самое главное — это вера во Христа и сила нашей проповеди. Но есть другие различия между двумя Церквами, не связанные с христологией. Фундаментальным вопросом наших взаимоотношений с Римской Церковью является вопрос о церковной власти. Есть и другие догматические формулировки Католической Церкви, которые требуют обсуждения. Мы должны вместе изучать эти различия, чтобы достичь подлинного единства.


Каковы ваши отношения с другими Восточными Церквами? Как Православные халкидонские Церкви относятся к Армянской Церкви?


Для обсуждения христологического вопроса две семьи Православных Церквей (т.е. халкидонские Церкви византийской традиции и нехалкидонские Церкви) провели много официальных и полуофициальных богословских консультаций, в ходе которых наметился большой прогресс во взаимопонимании. Сегодня результаты этих обсуждений должны быть изучены на официальном уровне главами Православных Церквей.

Помимо христологического вопроса, в который, похоже, внесена ясность, требуют решения и другие проблемы исторического плана. Например, если условием установления единства наших Церквей будет принятие нами постановлений всех соборов после третьего, мы окажемся в затруднительном положении. Но в целом наши Церкви находятся на пути к взаимопониманию. Литургические различия между нашими традициями не препятствуют единству.


Сколько существует Армянских Церквей?


Я хотел бы познакомиться со структурой Вашей Церкви. У Вас 4 престола — 2 Патриархата и 2 Католикосата. Какие исторические причины определили такую организацию Церкви? Надо ли говорить об одной или нескольких Армянских Церквах?


Существует одна Армянская Церковь, духовным центром которой является Католикосат Всех Армян в Эчмиадзине. Этот Католикосат был первым и единственным до XV в. Точнее были и другие Католикосаты, но их существование зависело от исторических обстоятельств жизни народа, и они имели местную ограниченную юрисдикцию. Например, Католикосат Ахтамара — острова на озере Ван в западной Армении, который сегодня находится на территории Турции — существовал с XII по XIX вв., и в его юрисдикцию входила только область озера Ван, Васпуракан. Были и другие Католикосаты, которые существовали несколько лет или несколько десятилетий, а затем исчезали с изменением обстоятельств, вызвавших их к жизни.

В XV в. произошло важное событие. Католикосат Всех Армян с XI в. находился вне Великой Армении, на территории, известной как область Киликия. В 1293 году Престол всех армян обосновался в Сисе, столице Киликийского царства. В 1375 году мамлюки захватили Сиc и разрушили Киликийское царство. Католикосат еще оставался в Сисе, но уже думали перенести его снова в прежнюю колыбель — в св. Эчмиадзин. В этот период крестоносцы и члены религиозных орденов Римской Церкви провели в Киликии ряд акций пропагандистского характера, к которым армяне отнеслись крайне неодобрительно. Это обстоятельство также побудило нашу Церковь перенести свой центр в Эчмиадзин, что и произошло в 1441 году. Католикос Сиса Григорий IX, будучи уже очень старым, не захотел переезжать. Тогда Национальная Церковная Ассамблея избрала нового Католикоса Всех Армян в Эчмиадзине. Через несколько лет после смерти Григория IX в Киликии был избран другой Католикос, в чьем подчинении была область, которая политически не зависела от Армении. Католикосат продолжал существовать, но его юрисдикция ограничивалась древней Киликией.

В 1920 году, когда армяне оставили Киликию и укрылись в Сирии и Ливане, Католикос покинул Сис и в течение девяти лет не имел постоянного престола; наконец он обосновался в Антелиасе, близ Бейрута, и с согласия Католикоса Всех Армян принял под свою юрисдикцию от Патриарха армян в Иерусалиме некоторое число Церквей в Ливане и в Сирии. В результате под его юрисдикцией находятся три страны: Сирия, Ливан и Кипр.


А два других Патриархата?


Иерусалимский Патриархат существует давно: с IV-V вв. он известен как поместная Церковь, а с XIV в. — как Патриархат. Этот Патриархат занимается защитой и сохранением святых мест, а также духовной заботой о паломниках, которые приезжают в святой город. Кроме того, сегодня в его юрисдикцию входит армянская община Иордании.

Константинопольский Патриархат, который был учрежден по приказу завоевателя Константинополя султана Фати Мухаммеда, стал, после падения Османской империи и провозглашения светского государства Ататюрка, духовным центром армян в Турции.


Итак, ваша церковная система зависела от исторических обстоятельств. Армянская Церковь — одна, и ее духовный центр находится в Эчмиадзине; другие престолы имеют местное значение и сохраняют свое название Патриархата и Католикосата из верности традиции.

Однако, насколько я знаю, в некоторых случаях территории двух Католикосатов совпадают, например, в Америке.


Еще раз обратимся к истории. В 1930 году в Антелиасе, в Ливане, был учрежден Престол Киликии с независимой юрисдикцией. В 1956 году советское государство попыталось осуществить за ним контроль в целях идеологической пропаганды; для этого коммунисты использовали имя и престиж Престола Эчмиадзина. Церковь Киликии воспротивилась действиям коммунистов, и я сам, будучи в это время молодым священником, защищал административную независимость нашего Престола, где был рукоположен и служил как священник, епископ и затем как Католикос. В результате этого конфликта некоторые общины диаспоры не захотели оставаться под юрисдикцией церковного Престола, который советские коммунисты использовали в своих политических целях, и попросили Католикосат Киликии принять их под свою юрисдикцию — так поступили общины Ирана и Греции.

В Америке все было несколько иначе. В 1933 году во время холодной войны между двумя великими державами и, в частности, после подлого убийства в Нью-Йорке армянского архиепископа, часть американской армянской общины образовала автономное прелатство, которое не признавал ни один Патриархат. Но в 1957 году, во время конфликта двух Католикосатов, эти американские общины присоединились к престолу Киликии.

Таковы политические причины, которые объясняют ситуацию внутри нашей Церкви в этих странах; между общинами, принадлежащими разным юрисдикциям, нет никаких различий догматического, литургического или канонического характера.


Споры между юрисдикциями ушли в прошлое...


Тем не менее существование двух параллельных иерархий в одной Церкви может дезориентировать верующих... Не хотели бы Вы провести реорганизацию церковных структур в этих странах?


Между вышеупомянутыми епархиями идут переговоры; существует комитет, который занимается решением этой проблемы. Сегодня нет политических причин для разделения, и я надеюсь, что единство будет достигнуто, и две параллельные структуры составят одну епархию под юрисдикцией Католикосата Всех Армян.


Какими были Ваши отношения с Католикосом Всех Армян Вазгеном I, когда Вы были Католикосом Киликии?


В 1977 году при моем избрании Католикосом Киликии Католикосат Всех Армян был представлен двумя голосами — такова Конституция Киликийского Престола и практика последнего времени. Также и Католикосат Киликии имеет два голоса на выборах Католикоса Всех Армян; таким образом символически выражается единство Церкви.

После моего избрания я отправил письмо Католикосу Вазгену, в котором выразил свою братскую любовь и готовность к совместной деятельности. Позднее в 1984 году в Париже у меня состоялась с ним личная встреча. Это была двухдневная неофициальная встреча, которая прошла в атмосфере открытости и братства. В ходе встречи мы прояснили некоторые проблемы, связанные с юрисдикциями наших Католикосатов. Шел 1984 год и Католикосат Эчмиадзина существовал в условиях советского режима, поэтому единственное, что мы могли делать, — это поддерживать братские отношения. Затем летом 1988 года мы встретились во второй раз в Москве на праздновании тысячелетия крещения Руси, где были и главы двух армянских Патриархатов — Патриарх Иерусалимский и Патриарх Константинопольский. Тогда уже началось движение «Карабах». Католикос пригласил нас посетить Армению, чтобы выразить армянскому народу солидарность Церкви диаспоры. Я принял приглашение, но, так как оба Патриарха по некоторым причинам не могли сразу отправиться туда, мы перенесли поездку на более поздний срок. В октябре 1988 года Католикос прислал мне официальное приглашение посетить Эчмиадзин в начале 1989 года. Вскоре после нашей встречи в Москве мы организовали две делегации (из Эчмиадзина и из Антелиаса), которые в братской атмосфере изучали различия между двумя престолами.

Впоследствии события стали развиваться непредвиденным образом — в декабре 1988 года в Армении произошло землетрясение. С самого начала в диаспоре наблюдалась большая мобилизация сил. Я лично посетил св. Эчмиадзин, кроме того, я направил послание — энциклику всем епархиям Киликийского престола с просьбой оказать помощь Католикосату Эчмиадзина. Многие из киликийских епископов отправились в Армению, чтобы выразить свою солидарность с Католикосом Всех Армян. Все это одновременно создавало благоприятную атмосферу для разрешения наших проблем.

Мои личные отношения с Католикосом Вазгеном всегда были очень дружественными. Помню, как будто это было вчера, когда в 1956 году он приехал в Антелиас на выборы Католикоса Киликии. Я был тогда еще молодым священником. На празднике Сретения Господня, 14 февраля, я служил литургию и в конце, согласно нашему обряду, поднес ему освященный хлеб. Он спросил, как меня зовут, и поздравил меня с тем, что я ношу монашеское имя Гарегин в честь Католикоса Гарегина Овсепяна. Впоследствии он сказал, что симпатизировал мне с первой встречи. Сам же я всегда относился с большим уважением к его терпению и постоянству, с которыми он вел Церковь, несмотря на все давление коммунистических властей. Эта взаимная симпатия помогала нам в укреплении нашего единства.


Вы были Католикосом Киликии, а сейчас стали Католикосом Всех Армян. Продолжаются ли прежние хорошие отношения с Вашим преемником на престоле Киликии? Углубляется ли единство двух Католикосатов?


Я очень хорошо знаю нового Католикоса Арама I, так как он был моим учеником в семинарии в Антелиасе, а затем моим помощником в качестве архиепископа в Ливане. Я всегда ценил его преданность Церкви, богословию и экуменизму. Наши отношения продолжаются и сегодня, развиваясь в духе уважения, братства и духовной близости. Во время его избрания в июле 1995 года я отправился в Антелиас и председательствовал на церемонии его посвящения. После его избрания он дважды посещал меня здесь в св. Эчмиадзине; помимо этого мы встречались в Париже.

Совсем недавно делегация из Антелиаса приехала по нашему приглашению в Эчмиадзин, чтобы провести беседы с делегацией нашего св. Престола. Встречи продолжаются, и я надеюсь, что они принесут конкретные результаты; наш народ нуждается в единстве, а споры между юрисдикциями после образования свободной и независимой Армении ушли в прошлое.

Что касается последней части Вашего вопроса, я могу только повторить, что единство нашей Церкви никогда не нарушалось из-за богословских расхождений или конфликтов административного характера. Единство Церкви существовало, и я уверен, будет существовать всегда.


Последнее поколение


После геноцида в 1915 году и исхода из Киликии в 1920 году многие армяне бежали в Соединенные Штаты, в Европу и в другие страны мира. Потомки этих беженцев более разобщены, чем на Ближнем Востоке, поэтому они начали забывать свой язык. Сегодня четвертое поколение этих армян в большинстве случаев не знает ни языка, ни культуры отцов и поэтому слабо связано с Вашей Церковью. Полагаете ли Вы, что эти молодые люди окончательно забудут о своем происхождении?


Будучи сам сыном диаспоры, я хорошо понимаю ситуацию, о которой Вы говорите. Эти армяне значительно лучше, чем наше поколение, интегрированы в жизнь тех стран, где они живут, — будь то Европа, Северная или Южная Америка, Ближний Восток, Австралия или Новая Зеландия. Некоторые из них смогли сохранить армянский как второй язык, благодаря учебным курсам, которые армянские общины организуют почти повсюду. Но бывает, что наша молодежь совсем не говорит по-армянски.

Однако не только язык связывает человека с его исторической родиной. Эту роль может выполнять армянская культура: наш фольклор, музыка, танцы и особенно национальные семейные традиции. Лично я знаю в Соединенных Штатах армян, которые не говорят на языке, но сохранили многие семейные традиции, праздники и т.д. Для них Церковь — главный очаг армянской культуры. И это естественно, так как Церковь становится гарантом их принадлежности к армянской нации; каждый может обрести в ней христианскую веру, выраженную на языке наших культурных традиций и сохранившую свою жизнеспособность, потому что наша Церковь не принадлежит прошлому.


Итак, Вы считаете, что Церковь может помочь новым поколениям армян диаспоры сохранить связь со своими корнями.


Да. Чувство принадлежности к армянской национальности не до конца потеряно среди армян диаспоры. Психологии человека свойственно стремление дойти до своих истоков. Но Ваш вопрос о последнем поколении диаспоры имеет для меня фундаментальное значение: как молодежь диаспоры сможет сохранить верность своим армянским корням в культурном контексте общества, в котором она родилась или сформировалась?

Сегодня, благодаря развитию средств связи, возможностей для взаимодействия различных культур значительно больше, чем раньше. В этой перспективе образование независимой Армении, открытой диаспоре, является событием огромной важности. Многовековая мечта сбылась — у нашей молодежи есть теперь родина, земля предков, свободная страна, не закрытая железным занавесом. Многие молодые армяне из других стран приезжают, чтобы увидеть страну отцов. За два с половиной года служения здесь самыми радостными моментами для меня были встречи с группами молодежи, которым я повторял, что наша страна и наша Церковь — это их очаг, даже тех, кто не говорит на армянском языке... Один из молодых людей, приехавших сюда из Канады, сказал мне, что, находясь здесь, в лоне Церкви-матери, они чувствуют себя дома.

Я думаю, что в последние годы устанавливаются более интенсивные связи между родиной и диаспорой.


Постсоветский синдром


Вернемся из диаспоры в Армению. Я хотел бы поговорить о ситуации, сложившейся в вашей стране после падения коммунистического режима. Во многих постсоветских республиках сегодня очень остро стоит проблема нравственной оценки прежнего режима. Коммунизм в сущности не капитулировал; он не был осужден ни с исторической точки зрения, ни с моральной. В России коммунисты перерядились в демократов, бюрократы — в бизнесменов, атеисты в ревностных православных... В этом всеобщем «бал-маскараде» Церковь находится на пересечении разного рода политических сил, каждая из которых желает пригласить ее на танец. Самая большая опасность исходит сегодня от политической оппозиции, т. е. от коммунистов, продолжающих так себя называть, и националистов, которые стремятся эксплуатировать Церковь, сделать ее своим знаменем и использовать ее в качестве национального символа... Каковы в постсоветской Армении отношения Церкви с государством и с политическими силами?


Вы затронули деликатный вопрос. Я не очень хорошо знаком ни с ситуацией в Русской Церкви после падения режима, ни с ее отношениями с государством; я не мог ее хорошо знать и до произошедших изменений в стране. Что касается Армении, новое поколение руководителей, несущих ответственность за управление государством, состоит большей частью из людей, которые перед концом советской эпохи боролись против режима. Среди них есть интеллектуалы, хорошо знающие историю и культуру нашего народа. Они понимают, что армянский народ не может быть оторван от христианских ценностей. К сожалению, у этих людей не было возможности узнать Церковь изнутри, самим испытать жизнь в общине, которая составляет подлинную сущность Церкви.

В Армении коммунизм не был идеологией, изобретенной армянами. Он был навязан нашему народу. На коммунизм люди смотрели как на чужеродную идеологию, которую их вынудили принять. Атеистическая пропаганда в Армении, как и во всем Советском Союзе, велась очень активно. Запрещалось обучение вере, а также всякое общественное выражение религиозных взглядов; однако атеизм не смог искоренить христианское сознание народа.

Я трижды был здесь при коммунистическом режиме и не раз убеждался, что вера жива в сердцах людей. Я видел матерей, которые старались изо всех сил, чтобы их детей благословил епископ. Я даже видел церковь, превращенную в зернохранилище, где под соломой был спрятан молитвослов, и когда крестьяне оставались одни, они доставали книгу и вместе молились. Как только по телевидению начинали вести атеистическую пропаганду, люди выключали телевизор. Вопреки усилиям государства, люди тянулись к вере. Впрочем, вся армянская культура свидетельствует о христианской вере: древние манускрипты, архитектура, музыка, высеченные в камне кресты, известные под названием хачкаров. Даже закрытые церкви говорят о Боге...

Что касается отношений Церкви и государства, нынешние руководители нашей страны, зная, как советское государство стремилось манипулировать Церковью, стараются не повторять эти ошибки, так как слияние Церкви с государством не служит интересам ни одной из сторон. Армянское государство образовалось как государство светское. Однако сотрудничество Церкви и государства необходимо. Церковь должна быть включена в национальную жизнь страны.


По-видимому, проблема националистического экстремизма существует в большинстве православных стран. Недавно французский православный богослов Оливье Клеман так проанализировал ее: «Национализм, усиленный веками рабства в более или менее многонациональной империи, стремился узурпировать Православие, сделать его своим инструментом, вливая в него свою ненависть, страхи и фантазии. Часто Православие (почти так же как иудаизм в Израиле) связывают с национальной принадлежностью: любят родные леса, церковные песнопения, пламя своих свечей, но не читают Евангелие. Называют себя православными (тут же уточняя национальность), но не осознают себя христианами. Можно даже называться православным, будучи абсолютным атеистом!» На улицах Москвы во время демонстраций достаточно часто можно встретить рядом с иконами красные знамена и портреты Сталина ...


Мне кажется, Оливье Клеман в своем анализе обобщает частные ситуации. В армянской истории Церковь никогда не была порабощена государством, как, возможно, это было в России во времена Петра I и последующих ее правителей. В Армении никогда не было сильной централизованной власти, подобной власти царя или императора, которая могла бы использовать Церковь в своих интересах. В течение долгой и трудной истории нашего народа Церковь отождествляла себя с судьбой нации.

Вопрос, который ставит здесь Оливье Клеман о сочетании веры, Евангелия и национальной принадлежности, является очень важным. Конечно, нельзя называть себя православным, будучи атеистом. Превращать православие в национальный символ, считать его проявлением народной культуры на уровне фольклора — значит не встретить Христа. Принадлежность к Православию — это принадлежность Христу, а потом уже к определенной Церкви или православному народу. Но вопрос взаимодействия веры и национальной идентичности гораздо сложнее и имеет свои оттенки, которыми часто пренебрегают. Внутри нашей культуры восприятие вести о Христе носило столь экзистенциальный характер, что стало частью исторического опыта народа. Поэтому чувство национальной принадлежности неотделимо от веры и Церкви. Такова ситуация в наших восточных Церквах, которые — не надо об этом забывать — являются национальными. Естественно, что, освободившись от режима, который говорил и действовал под прикрытием искусственного интернационализма и стремился уничтожить характерные особенности подчиненных народов, национализм иногда перерастает в нетерпимость и сознание собственной исключительности. Но как чувство принадлежности к определенному народу и культуре национализм не является отрицательным явлением.

Сейчас в Армении, как и в других постсоветских республиках, некоторые люди из-за своего коммунистического прошлого воспринимают веру как идеологию. Следовательно, Церковь должна своей проповедью и жизнью помочь этим людям скорректировать такое представление. Вы хорошо знаете, что христианская вера — это, я бы сказал, веравоплощенная через личность самого Господа, который есть Воплощенное Слово. Христианская проповедь в странах, образовавшихся после падения советского режима, на мой взгляд, должна затрагивать прежде всего те аспекты веры, которые непосредственно связаны с жизнью и касаются человека и общества в конкретных условиях сегодняшнего дня.

Армянская Церковь может и должна способствовать оздоровлению нации и государства на принципах нравственности, которые составляют прочную основу жизни любого народа.


Мы еще вернемся к теме национализма. Сейчас я хотел бы остановиться на проблемах постсоветского общества. Каковы на Ваш взгляд наиболее явные последствия семидесятилетнего режима?


Я думаю, что главным следствием насаждаемого коммунистами коллективистского сознания явилась потеря людьми чувства достоинства человеческой личности. В амбициозном стремлении построить новый мир на основе марксистской идеологии коммунистические власти игнорировали значение человека как индивидуума, учитывая только интересы общества в целом, т.е. государства. Но достоинство человека как личности нельзя игнорировать или унижать. Чтобы переустроить общественную жизнь, мы должны вернуть людям чувство собственного достоинства, восстановить его значение и начинать надо с образования.

Надо также возродить в человеке доверие к самому себе, к возможности созидать, быть ответственным за собственную жизнь, проявлять личную инициативу. Надо снова почувствовать, что наша судьба в наших руках. Государство в социалистических странах угнетало людей, поэтому они находились в скрытой, молчаливой оппозиции. С другой стороны, так как все было в руках государства, люди надеялись только на него. Это продолжается и сегодня. Часто я спрашиваю у тех, кто жалуется, что власти не делают того или другого: а что такое государство? Государство — такое, каким мы хотим, чтобы оно стало, государство становится таким, каким мы его создаем собственными усилиями.

В странах диаспоры мы прошли через процесс изменения менталитета: от психологии граждан второго сорта, от беженцев и ссыльных мы пришли к сознанию граждан, пользующихся всеми правами и вовлеченных в общественную жизнь. Я думаю, что подобная эволюция произойдет сейчас и в Армении. Эта страна в тридцать тысяч квадратных километров доверена нам, и мы несем за нее ответственность; если что-то не получается, мы не можем больше пожимать плечами и говорить, что это зависит от Москвы, или перекладывать ответственность на плечи Турции, как это делали наши отцы во времена Османской империи... Сегодня мы должны ругать только самих себя! Но лучше, засучив рукава, всеми силами взяться за дело и создавать не только материальные ценности, но также новые перспективы и новое понимание нашего национального духа.

Я думаю, что сегодня наш народ нуждается в метанойе, во внутреннем обращении.


Считаете ли Вы, что это длительный процесс, потребующий смены не одного поколения?


Конечно, это потребует времени. Но скорость изменений будет зависеть от интенсивности наших усилий — нельзя все списывать на время. Мы должны стремиться к тому, чтобы нести ответственность за самих себя, преодолеть этот менталитет зависимости.

Свобода без ответственности не может быть подлинной и полной; нужно обратить внимание на особенности нашей национальной психологии, которые помогут нам быть ответственными перед самими собой. В прошлом наш народ отстаивал национальную идентичность в чрезвычайно трудных условиях; сегодня мы должны вновь проявить такие наши качества, как упорство и усердие в труде; одной из главных задач должно быть изыскание средств, которые позволят людям работать и зарабатывать на жизнь, — это уже будет способствовать обретению чувства собственного достоинства.


Католикос обновления


Мне кажется, что в этом процессе само существование армянской диаспоры оказалось провиденциальным. Она стала как бы некоторым резервуаром людских сил, способных помочь Армении. Я имею в виду не возможность оказания материальной помощи, а то, что у миллионов армян, рассеянных по всему миру, другое образование, другая психология, у них другой опыт жизни, который они могут разделить со своими братьями в Армении.

Позвольте мне быть откровенным и сказать, что, возможно, избрание Католикосом Эчмиадзинского престола армянина из диаспоры имеет такое же значение...


Диаспора представляет сегодня огромную силу для нашей страны. Я рад видеть, что со дня провозглашения независимости братья и сестры диаспоры много сделали для Армении. Действительно, их вклад заключается не только в материальной поддержке, но, прежде всего, в человеческом участии. Армяне диаспоры могут разделить с нами сокровища своих познаний из области технологий, культурной и интеллектуальной жизни — всего, чему они научились, благодаря опыту, полученному в различных странах мира. Стена, которая отделяла Армению от диаспоры, разрушена; но еще многое надо сделать; это время наведения мостов, установления контактов, так как в единстве этих двух составляющих нашей нации находится сила, в которой тайна нашего обновления.


Ваше Святейшество, каково значение Вашего избрания? Как христиане мы верим, что оно выражает волю Бога и что Ассамблея, на которой Вас избрали, услышала голос Св. Духа. Однако в этом выборе присутствует и человеческая мотивация. Выбирая человека, который всегда жил за границей, стремилась ли тем самым Армянская Церковь освободиться от груза семидесятилетнего прошлого? Возможно, она хотела открыться Западу, другим Церквам, принять вызов обновления? Или это просто победа диаспоры над постсоветской Арменией, а может быть, желание примирить два враждующих Католикосата?


Мне кажется, надо спросить у тех, кто голосовал... Большинство избирателей были армяне, приехавшие из Армении и из бывших советских республик. Я думаю, что все упомянутые Вами причины сыграли роль в этом выборе. Но для меня он имеет одно значение: я должен служить своему народу и отдать ему все, что даровал мне Бог, что я получил за сорок пять лет служения в Церкви. Возможно, многие, кто участвовал в моем избрании, думали, что опыт, который я приобрел как священник, епископ и Католикос Киликии, может быть полезным и придаст некоторый толчок процессу обновления нашей Церкви и нашей страны. Оказанное доверие обязывает меня быть смиренным; принимая волю народа, которая выражает волю Бога, я просил Господа дать мне все необходимое, чтобы ответить его чаяниям. С самого начала я знал, что задача будет тяжелой, но за эти два с половиной года убедился, что она гораздо тяжелее, чем я предполагал.


Каковы успехи Вашего Католикосата за прошедшие два с половиной года? Какие у Вас планы на будущее?


Сегодня Армения вновь открывает подлинный образ Церкви, она начинает понимать, что Церковь не наследие прошлого, как заставляли думать людей в течение семидесяти лет. Она не статичный институт, но действенное присутствие в жизни нашего народа.

Нашей приоритетной задачей является обновление церковного служения, формирование нового поколения священников и мирян, вовлеченных в жизнь Церкви. Поэтому я начал с реорганизации семинарии. Я благодарен Богу за то, что большинство сегодняшней молодежи отвечает на призыв Господа. Но многое еще предстоит сделать, особенно для улучшения качества образования. Семинария сохраняет приоритет в моих заботах о Церкви.

Во-вторых, мы создали центр христианского образования мирян, который должен готовить преподавателей религиозного воспитания в школах. Евангелие — это не сокровище древности или рукопись, украшенная красивыми миниатюрами. Евангелие — это божественная весть, которая должна звучать в жизни человека, семьи, общины, народа. Поэтому, проповедуя, Церковь не должна провозглашать учение или заниматься идеологической пропагандой; слово проповеди для меня является синонимом обязательств, служения, действия. Это означает, что надо менять методологию проповеди.

В-третьих, Церковь должна участвовать в культурной жизни, поскольку в Армении культура неотделима от религии. Мы придаем огромное значение печатным изданиям Католикосата. Этим я занимался и в Антелиасе, когда был Католикосом Киликии. Сейчас мы, в основном, публикуем произведения наших Отцов, переведенные на современный армянский язык, а также дидактические тексты: проповеди, медитации, объяснения литургии и прочее.

Мы много делаем, но еще больше предстоит сделать по восстановлению приходов, обновлению древних церквей и строительству новых. Это важно, так как община должна иметь место для своих встреч, ведь христианская жизнь — это прежде всего жизнь общины. Поэтому надо обновить само понятие прихода, которое было совершенно искоренено в советское время. Надо также реорганизовывать жизнь епархий и учреждать новые и в Армении, и в диаспоре.

Наконец, существует социальный аспект деятельности, который в Церкви называют «диаконией» (diakonia, служение). Много говорят о «кинонии» (koinonia, общение), о «керигме» (kerigma, проповедь), но диакония должна стать итогом наших отношений с Богом и нашего провозвестия о Христе: именно в служении кинония и керигма находят свое конкретное выражение. Диакония в нашей Церкви еще слаба из-за недостатка материальных средств. Помощь бедным, инвалидам, больным, старикам, всем нуждающимся составляет часть заботы о человеке, которую проявил Христос, и по этому пути должна следовать Церковь. При коммунизме наша Церковь не занималась социальной помощью, так как это было строго запрещено. Поэтому мы должны начинать с самого начала. К сожалению, многое зависит от экономики; у нас нет средств, которые мы могли бы получать из постоянных источников, а все, чем владели прежде Церкви, конфисковано коммунистическим государством. Однако, благодаря помощи людей, особенно армян диаспоры, и поддержке экуменических кругов, мы уже начали помогать людям. Мы признательны всем, кто оказывает нам помощь, и убеждены, что Бог даст нам все для выполнения этой задачи.


Перед лицом будущего


Часто говорят, что армяне прекрасно знают свою историю и могут назвать автора и дату создания любою па мятника, церкви или хачкара (креста, высеченного в камне). Дни, проведенные в Эчмиадзине, убедили меня в этом. Однако, разговаривая с вашими семинаристами и молодыми диаконами, я заметил, что хорошо зная историю Армении, они тем не менее живут только воспоминаниями о славном прошлом; напротив, они открыты к экуменическому диалогу и готовы принять вызов современного общества. В результате наблюдения со стороны у меня создалось впечатление, что Армянская Церковь не только гордится своим прошлым, своими святыми и мучениками, но она с тем же чувством гордости хочет смотреть в будущее.


Ваши слова меня радуют, так как они побуждают меня идти по выбранному пути. Я благодарю Бога, глядя на то, как молодежь начинает осознавать наше место в мире. В прошлом о мире знали не так много; в наши дни кругозор каждого человека расширяется, и те, кто вовлечен в церковную жизнь в результате контактов с диаспорой и с экуменическими кругами, все больше понимают, что сегодня наша Церковь должна быть более живой, чем вчера.

Часто говорят о трагическом прошлом нашей земли, о войнах, преследованиях, геноциде, рассеянии армян и т.д. Сегодня эти бесконечные разговоры вызывают у молодежи протест. Почему, спрашивают они, надо представлять Армению как страну страха, резни и страдания? Да, наша история не была историей земли, где текут молоко и мед; трудностей было предостаточно... Но сейчас мы хотим вновь обрести наши жизненные силы, энергию, достоинство. Раньше в диаспоре говорили о starvingArmeniansи даже в определенных кругах во Франции — о salesArméniens, о «грязных армянах», потому что мы пришли на Запад как беженцы, как гонимые и униженные... Но сегодня армян на Западе признали как успешных предпринимателей в самых различных областях жизни; среди армян диаспоры и нашей страны есть выдающиеся люди, которые заставили о себе говорить.

Сегодняшнее поколение обладает значительно большим чувством достоинства, оно более оптимистично и открыто настоящему и будущему, так как стремится доказать, что наш народ не хочет быть объектом жалости.


Ваше избрание на Эчмиадзинский престол произошло в знаменательное и счастливое для истории вашей страны время. Семьдесят лет коммунистической диктатуры закончились, Армения завоевала свою независимость. Армянская Церковь, кажется, восстанавливает свое единство после десятилетий непонимания и напряженных отношений. Другие Церкви начинают принимать ее более полно, экуменический диалог укрепляется. Более того, близок двухтысячелетний юбилей христианства, а ваша Церковь находится на пороге другого юбилея: в 2001 исполнится тысяча семьсот лет со времени принятия вами христианской веры.

Все эти совпадения, возможно, объясняют оптимистический настрой Ваших первых публичных выступлений, начиная с первой речи, произнесенной во время Вашего избрания в Эчмиадзине и кончая проповедью при интронизации или первой энцикликой. Кажется, оптимизм и твердая воля к активной деятельности становятся девизом Ваших выступлений.

Остаетесь ли Вы оптимистом после этих двух с половиной лет?


Да, я оптимист; но, как мне кажется, одновременно реалист в оценке ситуации в стране и в Церкви. Мы испытываем огромные трудности, но для их решения нужно быть оптимистом и не поддаваться пораженческим настроениям. История не источник утешения, она должна побуждать нас к деятельности. Экономическое положение нашей страны оставляет желать лучшего; надо признать этот факт и повернуться к нему лицом. Как решать эти проблемы, не будучи оптимистом? Если дух пораженчества завладеет нами, мы будем побеждены с самого начала.

Я считаю, что сегодня чувство жалости к самому себе — это искушение, которое надо преодолеть, и не надо сетовать на судьбу, потому что эти настроения не помогут нам восстановиться. Однако оптимизм, который нам нужен, должен быть не утопией, а идеализмом, основанным на реализме. На одном из своих первых выступлений я сказал, что часто вспоминаю слова Авраама Линкольна: «Земля, которую мы сегодня имеем, это земля не для мертвых, но для живых». Сейчас мы хозяева нашей страны, и с каким рвением мы должны трудиться, чтобы возродить ее!

Я счастлив и благодарю Господа, что стал первым Католикосом, избранным в свободной стране; но эта огромная ответственность и большая честь равнозначны для меня долгу, усилиям и труду.


ГЛАВА V. СЛОВО БОЖИЕ И ЦЕРКОВЬ

«Евангелие — наш отец...»


Один из армянских Отцов Церкви сказал приблизительно следующее: «Евангелие наш отец, а Церковь — наша мать». Сегодня я хотел бы поговорить об этих родителях... Какую роль играет Евангелие и вообще Библия в армянской традиции?


Изречение, которое Вы привели, принадлежит святым Варданидам — Вардану и его воинам, погибшим за веру в борьбе с персами при Аварайре в 451 году — и более точно оно звучит так: «Мы признаем св. Евангелие как нашего отца, а Вселенскую Апостольскую Церковь — как нашу мать». Следовательно, Евангелие — это отец, тот, кто дает своим детям общие наставления, оказывает помощь и покровительство. Мать, т.е. Церковь, питает своей нежностью души детей и оставляет неизгладимый след на формировании их нравственности. Так, наше национальное сознание, наша культура и духовность родились и сформировались благодаря этим неразлучным родителям, Евангелию и Церкви.

Библия определила и направила первые шаги нашей литературы; стихи из Книги Притч «Чтобы познать мудрость и наставление, понять изречения разума...» (1, 1) были самыми первыми строчками, написанными на армянском языке с помощью букв, изобретенных Месропом Маштоцом. Как заметил известный армянский историк и византинист Николас Адонц: «Вульгата для латинских стран не имела такого значения, какое имела армянская Библия для армян. Латинская литература существовала задолго до появления Вульгаты, а армянская Библия положила начало новой эре, в течение которой армяне, научившись пользоваться пером, заняли свое место в истории цивилизации». В результате осуществления великого дела по переводу Слова Божиего родилась наша литература и национальная культура. Затем были переведены Отцы Церкви, литургические тексты, агиографические писания; таким образом, вся армянская литература, включая историографию, несла на себе печать духа и буквы Священного Писания.


Подавляющее большинство древних армянских рукописей — это евангелия. Слова Христа, переведенные на армянский язык, помогали вашему народу сохранять родной язык и свою национальную идентичность вопреки нашествию турок и персов и их культурному давлению. Вот что писал русский армяновед Ким Бакши, изучавший многочисленные армянские рукописи в различных библиотеках мира, о роли священной литературы в формировании вашего национального сознания:


«Постоянно переписываемые, тысячи раз повторяемые, заново украшаемые, эти бесчисленные Евангелия несли людям ценности христианства. Всем униженным, разоренным, вынуждаемым принять чужой уклад жизни и чужую мораль, эти книги говорили о великом значении каждого человека, о его свободе, силе духа. Эти книги связывали армян с обширной семьей христианских народов, не позволяли выпасть из общего исторического движения — из современной Истории, которая начинается с Христа (...). Эти тысячи манускриптов с одинаковым содержанием — и ничто другое! — сохранили армянский народ в лоне христианской цивилизации».


Итак, манускрипты со священными текстами имели одновременно религиозное и культурное значение. Но часто ли в Средние века простые люди обращались к Библии или библейские рукописи были достоянием элиты?


Евангельские тексты, которые, по словам К.Бакши, копировались и украшались художественными миниатюрами, естественно были дорогими. Библию переписывали, прежде всего, в богослужебных целях, так как в церкви читались священные тексты. Церковные иерархи стремились иметь дома Библию для личного пользования; в качестве книги для чтения и как произведение искусства заказывали ее художникам цари и царицы, принцы и принцессы. Кроме того, в монастырях обучение монахов и учеников начиналось главным образом с Библии.

С первых веков нашей христианской истории слово Божие знали не только среди богатых слоев населения, знати, элиты; Библия играла большую роль в повседневной жизни народа, что хорошо подтверждено исторически. По свидетельству армянского писателя V в. Лазаря Парбеци псалмы распевали на улицах. В монастырских школах каждый день учились по Библии, заучивали наизусть большие отрывки из текста. Согласно правилам св. Нерсеса Благодатного, которые изложены в его энциклике, известной как Всеобщее Послание, священники должны были знать наизусть все 150 псалмов. Становится понятным, почему наши церковные авторы классической эпохи и Средних веков цитируют священные тексты с удивительной точностью без указания глав или стихов.

Библия не только оставила отпечаток на нашем культурном наследии, в манускриптах и в миниатюрах, но она сформировала наше отношение к жизни. Когда я думаю о роли Библии в Церкви и в жизни армянского народа, мне приходит на ум образ человеческого тела и текущей в нем крови. Что касается богослужения, наш церковный календарь предписывает на каждый день года чтение трех отрывков из Писания — из Ветхого Завета, Евангелия и посланий; кроме этого, следует отметить, что во многих наших молитвах отражены библейские тексты. Так Армянская Церковь осознавала первостепенную роль Библии в жизни народа, в ее национальной культуре и в богослужении.

О месте Библии в жизни и духовности армянского народа я рассказал в двух главах моей книги In Search of Spiritual Life (В поисках духовной жизни).


Священная книга: талисман или источник вдохновения?


Вы упомянули литургию. Но как простые люди относились к Библии вне богослужения?


На протяжении всей истории Библия пользовалась самым высоким авторитетом в Армении как среди богатых и аристократов, так и среди менее привилегированных слоев общества. В колофоне одного из манускриптов армянской Библии рассказывается история, иллюстрирующая отношение в народе к Слову Божиему: «Четыре брата получили в наследство от отца дом, который можно было разделить только на три части. Но отец оставил им еще Библию. Когда братья бросили жребий, чтобы определить свою долю наследства, тот, кому досталась Библия, был чрезвычайно рад удаче. Остальные же ему сильно завидовали...»

Я хотел бы вам привести другой случай из жизни моей семьи. Дома у нас была Библия, и я помню, как мама часто читала ее; Библия принадлежала бабушке, которая была неграмотна, поэтому читать ее не могла; но она хранила эту книгу, которая сама по себе имела для нее мистическое значение... Это показывает, что в течение долгого времени верующие не только слушали Слово Божие на литургии — Библию имели дома, и она занимала особое место в жизни семьи.


Мне вспоминается анекдот, рассказанный Вами в одной из проповедей, кажется, в Соединенных Штатах: ребенок спрашивает у матери, показывая на этажерку, на которой лежит большая книга, покрытая пылью: «Мама, правда, что эта книга Бога?» — «Конечно, Библия это книга Бога», — отвечает мать. «Тогда надо бы вернуть ее Богу, ведь мы ее никогда не читаем...»

Вы подчеркнули, что народ почти физически ощущал священный характер Библии. Но читал ли он ее? Читают ли Библию сегодня в Армении? Я знаю, что совсем недавно существовала проблема перевода, так как людям непонятен классический армянский язык. Какова ситуация на сегодняшний день?


Действительно, раньше Библия не была широко распространена, и ее не так часто читали в домах. Но не надо забывать, что в Средние века люди в большинстве своем были неграмотными и что до изобретения книгопечатания Гутенбергом в XV в. рукописные тексты были доступны лишь небольшому числу богатых...

Первое печатное издание Библии на армянском языке датируется 1666 годом. Для подготовки этого издания архиепископ Эчмиадзина специально переехал в Амстердам, где в то время процветала армянская община. Работа длилась долго и была им успешно завершена. Затем появились другие издания в 1733, 1805 годах и, благодаря усилиям Отцов Мхитаристов, Библия на армянском языке получила широкое распространение. Недавно наша Церковь совместно с Библейским обществом и другими организациями такого же рода дала новый импульс распространению Библии.

Прежние издания Библии были на языке, называемом «грабар» — это классический армянский язык, который народ понимает плохо. Первые переводы на современный армянский стали делать протестантские миссионеры, однако переводы эти не очень качественны; наконец, наша Церковь осуществила переводы на армянский восточный и армянский западный языки. В последние десятилетия мы существенно увеличили издания библейских переводов. В Эчмиадзине несколько раз переиздавался перевод на разговорный язык как Нового Завета, так и всего текста Библии вместе с второканоническими книгами. Благодаря помощи Библейского общества, мы смогли распространить более 100 000 экземпляров Нового Завета. Католикосат Киликии недавно закончил новый перевод Нового Завета на современный западный армянский язык и продолжает перевод всей Библии.

Я бы сказал, что наблюдается явное стремление сделать Библию доступной для всех и к этому прикладывается немало усилий. Это касается и богослужения: хотя богослужебным языком остается классический армянский язык, во многих церквах мы читаем послания ап. Павла и других апостолов на современном языке.


Дыхание Бога


В армянской традиции Писание называли «дыханием Божиим». Вы только что сказали, что сегодня текст Писания становится доступным для всех верующих и что Библия широко распространяется.

В то же время говорят, что протестанты читают Библию, православные читают отрывки из Библии, которые содержатся в литургии, а католики читают то, что сказано о Библии блж. Августином и Фомой Аквинским...


Задумаемся над тем, что мы понимаем под «чтением Библии». Чтение книги, из которой мы черпаем знания? Но так, как правило, мы читаем любую другую книгу... Между тем Библия — это не обычная книга, она не похожа на другие. Библия — это Дыхание Божие, живое Слово Бога, которое записано только из уважения к нашей человеческой слабости... Библия — это живое присутствие Бога среди нас, и сама книга — есть не что иное, как напоминание об этом. Поэтому «постижение Писания», Слова Божиего, — это не только понимание текста Библии, требующее умственных усилий. Большое значение имеет здесь духовный опыт, опыт жизни всей Церкви. Именно Церковь установила Канон, который отделяет боговдохновенные книги от других; вот почему Библию следует читать в контексте жизни Церкви.

Церковный календарный круг всегда был связан с евангельскими событиями: во время Рождественского поста Церковь предлагает нам отрывки для чтения, относящиеся к Рождеству Христа, во время Великого поста и Пасхи — отрывки, имеющие отношение к страстям Христовым и к Воскресению и т.д. Таким образом чтение Библии, литургическая и повседневная жизнь находятся в гармонии.


Наверно, Армянская Церковь не советует своим верующим самостоятельно читать Библию?


Нет, это совершенно не так. Напротив, особенно в последнее время с появлением новых переводов и изданий Библии наша Церковь настоятельно советует людям читать Священное Писание дома, вне богослужения. Мы способствуем распространению Библии, используя при этом самые современные методы; на базе приходов мы организовали группы по изучению Библии, которые открыты для всех.

В то же время мы настоятельно подчеркиваем, что Библию надо читать не как историческую книгу и не как философский трактат или литературное произведение, но как то, чем она является в действительности — как Слово Божие, которое должно быть претворено в жизнь. «Верить значит жить»: как хорошо помнить эти столь глубокие по значению слова! Духовная жизнь Церкви, ее тысячелетний опыт помогают нам понять, как Слово Божие претворять в жизнь.

Христианство — это, прежде всего, жизнь в общине, жизнь в Церкви в этимологическом значении этого слова. Христианин принадлежит общине. Непонимание этой истины есть измена духу Самого Христа, который являл Свою веру в кругу учеников и разделял условия жизни Своего народа. Индивидуализм не совместим с духом Христа и с Его образом жизни.


«... а Церковь — наша мать»


Таким образом, мы подошли к разговору о Церкви или, как говорит армянское изречение, о Церкви как о матери.

В нашем веке появляется все больше и больше людей, которые верят в Бога, но не доверяют Церкви. В некоторых католических странах, например, во Франции, статистика показывает, что только очень маленький процент практикующих христиан полностью признает авторитет Церкви.

Думаете ли Вы, что вера в Бога предполагает доверие к Церкви?


Прежде всего я сделал бы два уточнения. Первое касается статистики; не надо ей придавать слишком большое значение, так как жизнь нельзя просчитать цифрами и числами; многие явления, особенно в духовной жизни, не могут быть отражены в статистике. Второе уточнение касается того, что мы понимаем под «авторитетом Церкви». Если речь идет о власти духовенства над людьми, то мы далеки от христианского понимания авторитета Церкви. Многие люди испытывают глубокое, почти мистическое чувство перед моральным авторитетом Церкви, хотя и не всегда симпатизируют церковной иерархии и Церкви как институту власти. Я полагаю, что очень часто происходит смешение понятий Церкви и ее иерархии.

Церковь в православном понимании есть община. Христианская вера может быть выражена только в общине; следовательно, без общины нет христианства, как я только что объяснил. Христианство — это не философия; Иисус из Назарета, основатель христианства, начал Свою миссию с создания общины. Церковь в действительности и есть эта община, которая старается жить в вере.

Лично я думаю, что если человек верит в Бога индивидуально, но не способен воплотить веру в жизни Церкви, в этом случае речь идет о видении мира, его интеллектуальном осмыслении, но никак не о христианстве.


В начале сентября 1997 года весть об одновременной смерти двух известных женщин потрясла общественность: я имею в виду смерть матери Терезы и леди Дианы. Два совершенно разных человека, можно сказать противоположных по своим человеческим данным: маленькая бедная монахиня и прекрасная принцесса. Тем не менее в них было и что-то общее, каждая по-своему занималась социальной помощью бедным, отверженным, больным и т.д. Первая была верующей христианкой, вторая — светской женщиной, не связанной с Церковью как с институтом.

Отсюда мораль: чтобы творить добро, не обязательно принадлежать к Церкви. Так ли это?


Я думаю, эти личности, как и эти два случая, существенно различаются. Мать Тереза полностью посвятила себя служению Богу; через нее Христос проявлял Себя людям. Во мне живет воспоминание, которое навсегда останется со мной: ее приезд в Армению. Это были страшные дни, последовавшие за ужасным землетрясением в Ленинакане 7 декабря 1988 года. Как Католикос Киликии я приехал в Армению, чтобы выразить мою поддержку и солидарность старшему брату, Католикосу всех армян Вазгену I. Я был рядом с ним, когда в его кабинет вошла мать Тереза в сопровождении трех сестер. Она была уже очень старой и покачивалась при ходьбе; мысль о том, что эта старая, физически слабая женщина оставила все, чтобы примчаться с другого конца земного шара на помощь пострадавшим в нашей стране, меня взволновала. Она сказала Католикосу Вазгену: «Ваше Святейшество, у меня нет ни золота, ни денег, чтобы предложить пострадавшим; но со мной три сестры, которые отдадут все свои силы для помощи страждущим, сиротам и инвалидам вашего народа...» Я хотел бы на этом примере показать, что важно не столько служение само по себе, сколько качество служения, дух христианина и человека, оживотворяющего это служение. Существуют светские организации, которые оказывают помощь бедным и заботятся о пострадавших: они очень много делают, и я высоко их ценю. Но я вижу качественную разницу между их деятельностью и действиями тех, для которых помощь становится делом всей жизни.

Вы говорите о леди Диане. Я рад тому, что она совершала дела милосердия и организовывала благотворительные акции; к счастью, существует так много людей, которые поступают так же, но общественность не замечает их, потому что они не так известны, как Диана. Я думаю, что ее смерть вызвала большую скорбь из-за того, что она была молода, и из-за трагических обстоятельств ее гибели. Любой акт милосердия — это благо, но есть разница между благотворительностью и полной самоотдачей. Кроме того, я думаю, что служение, мотивированное высокими побуждениями, любовью к Богу само по себе качественно выше.

Но есть и другая сторона вопроса. Все добро исходит от Бога. Поэтому тот, кто творит добро, дает возможность действовать Богу, даже не осознавая этого. Существует прекрасное выражение, кажется, аббе Пьера: «Когда ты кладешь свою руку в руку того, кто нуждается в тебе, ты находишь в ней руку Бога». Поэтому тот, кто помогает другим материально или духовно, приближается к Богу.


Но вернемся к Церкви. Что такое Церковь? Иерархия? Обряд? Литургия? Однажды Вы дали определение: «Церковь это не то, что мы создаем, это реальность, которая создает нас». Что означают Ваши слова?


Церковь не человеческий институт, потому что она была основана Сыном Божиим. Но она создается Богом в сотрудничестве с человеком, в ней Бог встречается с человеком. Жизнь в общине, которая и есть жизнь в Церкви, созидает нас внутренне, духовно и нравственно, потому что Христос продолжает действовать в Церкви через Святого Духа.

Когда Иисус жил на земле, Он проповедовал Своими устами, Он трудился Своими руками и собственными делами исполнял Свою миссию; сегодня мы Его уста, Его руки, Его дела... Именно в этом смысле всегда повторяют, что Церковь — «мистическое тело» Христа.

Раньше настаивали на различии между ecclesia docens и ecclesia discens (духовенство и миряне); сегодня мы должны свидетельствовать о том, что Церковь одна, и она состоит из мирян и духовенства, она едина через связь со Христом и через мистическое действие Св. Духа.


Где двое или трое...


Итак, Церковь не является тем, что слишком часто подразумевают под этим словом, т.е. Церковь не иерархия и духовенство, но весь народ Божий, и, как Вы только что сказали, община как мистическое тело Христа. Многие Отцы Церкви основывают свою экклезиологию на двух фразах из Евангелия от Матфея: «Я с вами во все дни до скончания века» и «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». Таким образом, присутствие Самого Христа созидает Церковь; это значит, что Церковь есть на заводе, в школе, в банке, на стадионе... везде, «где двое или трое» объединены во имя Его...


Я полностью согласен с Вами. Не должно быть разрыва между Церковью и социальными сферами жизни. Этот разрыв, это противоречие является одной из причин сегодняшнего кризиса. Церковь Христа существует и действует не только в церковных организациях, но и во всем обществе.


Если захотеть одним армянским словом выразить идею Церкви как места, где Христос пребывает среди учеников, куда Он вновь спускается на землю, можно было бы сказать. Эчмиадзин, потому что это слово означает «Сошествие Единородного»...


Вы правы. С тех пор, как я живу здесь, в Эчмиадзине, каждый день в Церкви я молюсь перед алтарем, который находится в том месте, где, согласно нашему семнадцативековому преданию, Христос спустился с небес; и каждый раз я думаю о том, что важно не благочестивое воспоминание о прошлом, — мистическое присутствие Христа сегодня обретает плоть в нашей вере и через нашу веру действует в нас. Именно в этом смысле я часто повторяю, что Эчмиадзин — это не только исторический памятник, но, прежде всего, миссия, так как присутствие Христа для христиан и Церкви означает миссию.


«Etchmiadzin is mission» — таков один из Ваших призывов... В Никео-Цареградском символе веры, общем для всех христиан, Церковь определена как единая и святая. К сожалению, ее святость и единство не всегда очевидны ...


Церковь есть таинство, которое имеет как бы две формы существования: с одной стороны она мистически присутствует в замысле Христа, ее основателя, с другой стороны мы представляем ее на земле, где реализуем этот же замысел. Таким образом, Церковь едина в мысли и в воле Христа и в нашем чувстве принадлежности к Господу. Вопреки сложившейся сегодня ситуации разделения, единство Церкви существует всегда. Это единство духа наших сердец, принадлежащих Господу. Единство не полностью искоренено из жизни Церкви, так как в противном случае Церковь перестала бы существовать. Иначе обстоит дело с конкретным выражением этого единства: как человеческие существа мы подвержены слабостям, мы совершаем ошибки, которые, к сожалению, бросают тень на многие стороны нашей деятельности в Церкви.

Здесь, на земле, определение Церкви — единая, святая, вселенская и апостольская — надо понимать не как свершившийся факт, но как становление, процесс. Святая? Да, Церковь святая, но мы, ее члены, должны стремиться к святости. Грех является частью опыта Церкви: все Отцы Церкви и лучшие богословы испытали грех на опыте как измену личной верности Христу. Но наши грехи не компрометируют святость Церкви, которая есть святость Самого Христа, пребывающего в Церкви. Солнечный свет остается светом, даже когда мы не видим его из-за облаков или нашей слепоты...

Диалектика мистической природы Церкви с одной стороны и ее состояния на земле с другой касается и прочих определений Церкви. Например, Церковь является апостольской не только потому, что ее начало восходит к апостолам, но потому, что она изо дня в день должна нести людям весть о Христе. Я часто говорю епископам и священникам, что Армянская Церковь называется Апостольской не только благодаря трудам апостолов Фаддея и Варфоломея; внутри нас должен жить дух апостолов, и нам его надо сегодня проявлять. Так же обстоит дело с эпитетом кафолическая, что означает вселенская. Исторические обстоятельства отождествили нашу Церковь с судьбой нашего народа. Но мы исповедуем вместе с другими христианами универсальность Церкви, так как Христос не разделился между различными конфессиями!


Кризис


В своем послании Redemptoris Missio папа Иоанн-Павел II говорит о «весне христианства», которую, как он считает, Бог готовит для людей третьего тысячелетия. У Вас было подобное выражение по поводу будущего Армянской Церкви.

Однако Церковь и даже христианская вера в Европе и в развивающихся странах, похоже, переживают кризис. Церкви все больше пустеют, люди не участвуют в таинствах, многие верующие не признают авторитета иерархии, некоторые монашеские ордены в Католической церкви находятся в состоянии вымирания: их численность равна численности редких видов тюленей или сибирских тигров...

Возникает вопрос: отжила ли Церковь или устарело само христианство?


Я бы не стал столь сильно отделять Церковь от христианства. Для меня христианство есть воплощение Христа, который проявляет Себя в жизни Церкви. Но Вы спрашиваете о другом.

Я так же, как Папа, который говорил о весне христианства, замечаю в сегодняшней жизни нашей Церкви ощутимые признаки подлинного обновления. Возможно, из-за средств массовой информации мы часто склонны видеть повсюду негативные стороны жизни. Я хотел бы высказать одно соображение, а уж Вы можете судить сами.

Если бы кризис сегодня был столь глубоким, откуда бы возникло такое количество молодежных движений в наших Церквах? Именно они вовлекли меня в экуменическое движение, когда я был молодым священником. Сегодня, особенно в Европе, причем каждый раз в новой стране, проходят ежегодные встречи христианской молодежи, такие, как встречи в Тэзе, встречи молодежи с Папой. В августе 1997 года в Париже больше миллиона молодых людей встречались с Папой. Весь мир был изумлен проявлением среди молодежи такого яркого всплеска веры.

Средства массовой информации заняты, главным образом, освещением других сторон жизни (экономической, политической и т.д.) и не уделяют должного внимания этим признакам обновления. Существует много харизматических течений, поддерживаемых Церковью: есть движения, которые я видел в различных странах, например, Движение Фоколяров; в Италии я знаком с общиной Святого Эгидия. В православных Церквах есть молодежь из Синдесмос; в различных протестантских деноминациях существует много других молодежных групп... Когда я вижу тысячи молодых людей, участвующих в этих движениях, я спрашиваю себя, когда, в какую историческую эпоху их было так много в жизни Церкви.

Действительно, сегодня церкви часто пустуют. Но я вспоминаю, как в моем детстве наш священник жаловался, что церковь не всегда заполнена людьми, и это в то время, когда церковь была средоточием жизни в деревне... Лично я не склонен рассматривать число верующих, присутствующих на воскресной литургии, в качестве решающего критерия в оценке состояния Церкви или жизнеспособности христианской веры.

Я хотел бы сказать, что не надо придавать абсолютное значение этим признакам равнодушия нашего века по отношению к Церкви. Наряду с равнодушием есть и интерес.


Недавно кардинал Рацингер, префект Конгрегации по вопросам веры, т.е. тот, кто следит за чистотой католической веры, в своем интервью определил сегодняшний кризис как один из самых тяжелых во всей истории христианства, кризис, который можно сравнить только с трудностями начального периода христианства (преследования, появление ересей) или с кризисом XVI в., который привел к Реформации.

Кардинал думает, что Церковь завтрашнего дня будет Церковью меньшинства, малой Церковью. Каково Ваше мнение по этому поводу?


Я не читал интервью кардинала Рацингера и поэтому не могу адекватно ответить. В любом случае многое зависит от нашего отношения к реальности, от того, как мы воспринимаем признаки времени и оцениваем события; наш подход окрашивает в соответствующий цвет нашу интерпретацию.

Как я уже говорил, статистика не может объяснить всю реальность. По каким критериям оценивать влияние Церкви в нашем мире? По данным статистики о количестве «практикующих», т.е. тех, кто ходит по воскресеньям в храм? Но Церковь мистически присутствует в сердцах людей, даже тех, кто не посещает ее. Я говорил Вам, что мой отец не был «практикующим» христианином в строгом смысле слова, однако в семейной жизни и на работе он жил в согласии с Церковью. Как оценить принадлежность людей к Церкви? Многие, считающие себя неверующими, придерживаются в своей жизни духовных ценностей, сформированных христианской культурой.

Действительно, особенно на Западе, общество стало настолько секуляризованным, что кажется, будто оно исключило Бога из своей жизни — этим, возможно, объясняется позиция кардинала. Лично я не так резко противостою секуляризму, я скорее вижу в нем вызов времени. В конце концов, мы живем в мире, и если действительно христиане не от мира, так же справедливо и то, что они призваны жить в этом мире, а не вне общества.

Религиозная ситуация в современной Европе и во всем мире имеет и другие аспекты. Сегодня наблюдается некоторое пресыщение секуляризмом. Научный и технологический прогресс дал человеку нашего времени чувство эйфории, сознание хозяина вселенной. Человеку показалось, что он вытеснил Создателя. Но благодаря развитию науки, мы увидели, что нет противоречия между человеческим знанием и верой. Напротив, наука раскрывает нам тайну существования человека и всего творения; Бог-Творец вновь становится актуальным в жизни и мысли интеллектуалов, которые, следуя Сократу, проводят жизнь в размышлениях. Я оптимист и думаю, что именно наука заставит нас почувствовать, что мы не хозяева творения.

Несомненно, налицо отчуждение людей от практики церковной жизни. Но существуют и многообещающие признаки, которые наводят на мысль, что в XXI в. религиозная жизнь будет более интенсивной, чем сегодня. В развитых странах наблюдается недовольство чрезмерным изобилием вещей; я думаю, будущее откроет значение духовных ценностей и придаст вере новый импульс.

Признаки возрождения я вижу и в других религиях, в первую очередь, в иудаизме и в Исламе. И здесь и там существует фундаментализм и другие виды экстремизма, но мне кажется, что общим знаменателем является все-таки обновление религиозного сознания, понимание того, что Бог есть Творец, а мы — Его создания.


Вы упомянули другие религии... В Европе возникает впечатление, что люди все меньше и меньше знают о христианстве даже с точки зрения культуры. Недавно в Лувре задумали организовать учебные курсы по религии, а также переписать объяснения под многими выставленными картинами, потому что посетители совсем не знают сцен из Ветхого и Нового Завета. Однако если христианство на старом континенте сегодня мало известно, то жажда духовности очень высокая. Европейцы проявляют большой интерес к нетрадиционным религиям, к сектам, а также к восточной духовности (дзен, буддизм, йога). Как объяснить этот феномен?


Я думаю, что нонконформизм, будучи одной из сторон человеческой жизни, существовал всегда. Когда что-либо приобретает традиционные, застывшие формы, начинается явление пресыщения. В прошлом наблюдалось то же самое. Люди стремились выйти из застывших структур, чтобы иметь большую свободу самовыражения. Поиск свободы не обязательно противостоит Церкви. Церкви должны со всей серьезностью отнестись к этому феномену и содействовать рождению менее традиционных общин и движений. Многочисленные, неформальные движения, которые родились в наше время внутри почти всех Церквей, являются, на мой взгляд, признаком обновления.

Конечно, дух нонконформизма может привести к отклонениям. Я не поддерживаю общины, которые выходят за границы нонконформизма. Но Церковь сегодня должна придавать больше значения спонтанным формам христианской общинной жизни.

Более того, не надо упускать из виду, что время жизни многих упомянутых Вами тенденций не безгранично. Церковная история первых веков знала немало движений гностического характера. Главное сегодня — поддерживать в Церкви «свежесть» жизни.


Вызов сект


Сегодня многих беспокоит число людей, связанных с религиозным нонконформизмом. В католической Бразилии свободные Церкви привлекли тысячи прозелитов. Подобным же явлением, кажется, озабочены в России, где в настоящее время возможно слишком поспешно — принимают меры на законодательном уровне, чтобы противодействовать успеху иностранных миссионеров. В начале июня 1997 года армянский парламент изменил закон о свободе совести, чтобы ограничить распространение сект. Несколько месяцев назад армянские газеты писали о существовании в вашей стране около 300 000 адептов разного рода сект.


Я думаю, что эти данные несколько преувеличены; я не знаю, какая ситуация в России и какая в Бразилии, но что касается Армении, названное Вами число мне кажется абсолютно преувеличенным. Надо еще посмотреть, какие люди являются адептами этих сект и какова глубина их убеждений. Часто людей толкают туда экономические причины, расчет, материальные интересы. Поэтому «успехи» этих сект в контексте Армении — явление преходящее, связанное в основном с социально-экономической ситуацией сегодняшнего дня.

Тем не менее нельзя недооценивать эту опасность. Секты действуют очень активно. Наша слабость — в некоторой пассивности. Но я полагаю, что нам брошен вызов, и мы должны его принять; это вызов, который заставит нас с новой энергией трудиться для Церкви. Сегодня в Армении религиозная свобода гарантирована Конституцией. Армянская Церковь рассматривается как Церковь национальная, что является исторически неоспоримым фактом. Однако по закону она не обладает привилегиями. В условиях свободного государства перед Церковью открываются новые возможности, которыми она должна воспользоваться. Я убежден, что если Церковь будет более динамичной, она сможет ответить на этот вызов. Как я сказал в своей первой официальной проповеди в качестве 131-го Католикоса Всех Армян, необходимо способствовать тому, чтобы Церковь жила жизнью людей, чтобы люди не чувствовали себя отвергнутыми или оставленными ею без внимания, надо не подвергать людей искушению искать духовную поддержку в другом месте. Мы должны вести активную, продуктивную пастырскую работу. Нам нужны люди, обладающие харизмой и способные к действию.


Итак, присутствие сект это вызов Церкви. Это означает, если я Вас правильно понял, что, с одной стороны, необходимо обновить жизненные силы традиционных церковных структур (например, приходов и т.д.), с другой стороны, надо прибегнуть к образованию новых, менее институциализированных форм христианской жизни, например, таких, как движения мирян.


Да, именно так. В нашей Церкви есть общины такого же рода, что и в западных Церквах. Например, существует армянское движение мирян, называемое Духовным Братством, центр которого находится в Ереване, а их ответвления — в других епархиях и в диаспоре. Они организуют встречи, на которых изучают Библию, а также молитвенные встречи, во время которых поют религиозные песни на современном армянском языке и литургические гимны на классическом армянском. Некоторые епископы сдержанно относятся к этому движению. Лично я его поддерживаю, как это делал до меня мой предшественник. Они полноправные члены Армянской Церкви, при этом как ассоциация верующих, они сохраняют автономию своей организации. Я думаю, что эти слегка институциализированные формы христианской жизни внутри Церкви являются одним из ответов на вызов сект.


Одним словом, Вы мне не кажетесь пессимистом относительно будущего Церкви и даже непростых проблем с сектами...


Я не пессимист; я думаю, что христианин не может не быть оптимистом. Бог не только всемогущ, но и всемилостив.

Более того, мы, христиане, часто допускаем ошибку, идеализируя прошлое. Мы забываем, что в истории всегда были случаи неприятия Церкви. Атеизм родился не сегодня, так же как со времен апостолов всегда существовали и секты, и различные отклонения от веры. Но жизнь Церкви продолжается вопреки всему... И это происходит по одной простой причине: Христос постоянно присутствует в Церкви. Он нам обещал: «Я с вами во все дни до скончания века».


ГЛАВА VI. ЦЕРКОВЬ И ЕЕ ВНУТРЕННЯЯ ЖИЗНЬ


Наряду с затронутой нами проблемой ухода верующих в секты, Церковь сегодня должна, с одной стороны, разрешить целый комплекс проблем, связанных с ее внутренней жизнью, а с другой — ответить на ожидания и вызов современного мира. Давайте поговорим о некоторых проблемах внутренней жизни Церкви. 


Власть и авторитет


Во всех христианских Церквах и особенно в древних (Восточные Церкви и Католическая Церковь), понятия авторитета и власти являются основными. В большей части современных языков термин «авторитет» происходит от латинского auctoritas — производного от слова auctor, автор — тот, кто что-то создает. Автором называют создателя того или иного произведения, но прежде всего так называют Бога — Творца жизни...

Что такое власть и авторитет в Церкви?


Мое понимание власти в Церкви расходится с выделенным Вами этимологическим смыслом слова «авторитет», так как эта этимология указывает на принадлежность произведения своему творцу, в то время как любая власть в Церкви имеет представительный характер. Епископ не является главой поместной Церкви, он только наместник, то есть тот, кто представляет ее Главу — Христа. Епископ не самочинно присвоил себе власть — его выбрала и поставила на это служение Церковь. Другими словами, источник этой власти — в Церкви.

Кроме того, в понимании Восточных Церквей, власть является соборной: высшую власть осуществляет вся полнота Церкви, которую представляет Собор.

В Евангелии Иисус имеет абсолютную божественную власть; Он выбрал, обучил и затем послал в мир Своих учеников. Посылая их, Он передал им власть, дав очень точные наставления, которые мы можем прочесть в начале девятой главы Евангелия от Луки. Власть в Церкви исходит от Христа и проявляется в свидетельстве преемников апостолов. Поскольку мы все грешные и слабые, власть, осуществляемая без смирения и без служения, противоположна поручению Христа. Критерием подлинности власти является, таким образом, смирение, служение и верность Христу.


Авторитарность и анархизм


Одним из испытаний, с которым столкнулись ученики уже во время земной жизни Иисуса, стал вопрос о власти. Вы, конечно, помните место из Евангелия, в котором ученики спорят, кто из них больше. Тогда Иисус дал им новое понимание власти: «Вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою; и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом»... (Мф 20, 25-26). В этих словах слышится явное осуждение авторитарности, смешения понятий авторитета и власти; Сам Христос уже одержал в пустыне победу над искушением властью. На Тайной Beчере, омывая ноги апостолам, Иисус явил конкретный пример власти-служения.

Как Вы думаете, претворяется ли на самом деле в жизнь Церкви это новое понимание власти? Часто создается впечатление, что внутри каждой Церкви существуют проблемы неправильного осуществления власти, господства одних над другими, злоупотребления властью, карьеризма и т.д.

Не надо обобщать. В Церкви, как и везде в мире, встречаются самые разные способы и формы осуществления власти, которые могут быть в большей или меньшей степени евангельскими. Для меня источник самого понятия власти — именно на тех страницах Евангелия, которые Вы процитировали. Власть в Церкви не имеет ничего общего с властью в мире политики — она качественно другая. В социальной жизни тот, кто тем или иным способом присваивает или добивается власти, старается, прежде всего, сохранить свое положение. Но для служителя Божия власть никогда не должна становиться авторитарной. Почему мы обладаем властью? Какова ее цель? Она в служении другим: «Так как Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих», — говорит Иисус (Мф 20, 28).

В Церкви встречаются люди, которые используют власть в собственных интересах: я не могу это принять. Я верю в авторитет, который исходит от Христа и проявляется в служении; именно по этой причине я не могу принять ни церковный анархизм, ни авторитарность, которая часто выражается в использовании привилегий для собственной выгоды или вырождается в абсолютную, деспотичную власть. В Средневековье в особенности власть в Церкви часто осуществлялась так же, как и у сильных мира сего, и сегодня мы все еще наблюдаем пагубные последствия этого.

Анархизм также является отклонением от справедливого осуществления власти; это искушение, противоположное авторитарности. Достаточно распространенной ошибкой является утверждение, что в Церкви не должно быть властных структур. Вся жизнь Иисуса свидетельствует о том, что Он имел огромную власть, которая выражалась свойственным Ему образом; Христос создал Собор апостолов и передал им Свою власть. Таким образом, Церковь признает власть, но власть качественно отличную от мирской.


На проповеди во время Вашей интронизации Верховным Патриархом Всех Армян Вы соотнесли власть в Церкви с двумя выражениями Христа «взять свое иго» и «нести свой крест».

Что Вы хотели этим сказать?


Власть, данную мне в результате своего избрания, я осознал и принял как долг, а не как привилегию или признание моих возможных достоинств.

Когда Иисус говорит: «возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф 16, 24), — это означает, что нельзя следовать Ему, не взяв своего креста. Но крест — это служение другим. Грехи, которые Христос взял на Себя, были грехами других людей.

В моей жизни были моменты, когда я ясно ощущал, что крест, который я несу, как и любой христианин, становится все тяжелее. В первый раз я ощутил это во время моего рукоположения в диаконы, затем в священники, потом — в день посвящения в епископы и, наконец, когда я стал Католикосом, сначала Киликийским, а теперь и Всех Армян. В каждом из этих случаев я чувствовал, что тот же крест становится чуть-чуть тяжелее... Наконец, два года тому назад, я действительно ощутил его как иго, то есть как высший долг, как безграничную и полную самоотдачу. Я также думаю, что сила власти пропорциональна самоотдаче личности. Именно в этом смысле я воспринимаю глубокое значение слов Христа, которые настолько красноречивы, что не требуют никаких комментариев: «Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Мф 11, 30).


Урок Понтия Пилата


Другим аспектом проблемы авторитета и власти является карьеризм. Карьеризм не только как готовность к каким-либо компромиссам с совестью ради удовлетворения своего честолюбия, но и как отношение к карьере как к высшей ценности.

Всякий раз, когда я перечитываю в Евангелии историю страстей Христовых, меня поражает личность Понтия Пилата. Он был абсолютно безразличен к делу, которое должен был рассудить. Он был известен своей жестокостью и бесчеловечностью; но этот оказавшийся перед ним Галилеянин буквально с первого момента вызвал у Пилата чувство сострадания и, возможно, даже симпатии. Вопреки своим привычкам, он сделал все, что мог, чтобы спасти Обвиняемого: он старался спасти Его любым способом и даже использовал свой талант оратора и актера... Он уступил лишь тогда, когда понял, что ставкой может стать его карьера. Аргумент старейшин и первосвященников заставил Пилата капитулировать: «Если отпустишь Его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царем, противник кесарю...» (Ин 19,12).

Одним словом, Страсти Христовы, будучи высшей точкой истории спасения, как будто говорят нам, что власть, действительно, является самым сильным искушением...


Прежде всего, я хотел бы повторить то, что уже сформулировал во время наших бесед: карьеризм для меня — это искажение власти. Я уже сказал, что власть имеет ценность лишь в той мере, в какой она служит людям; карьеризм является культом власти. Согласно моему пониманию христианской морали, карьеризм — один из самых тяжелых грехов.

То, что Вы говорите о Понтии Пилате, абсолютно справедливо; как судья, он видел, что Иисус был совершенно невиновен. Но Пилату не хватило мужества противостоять первосвященникам, так как он понимал власть как карьеру, а не как служение. Он хотел сохранить свое место, преимущества своего положения, гордость за свой титул. В момент выбора карьеристские соображения возобладали в нем над справедливостью и истиной. Его знаменитый вопрос: «Что есть истина?» — был лишь вопросом интеллектуальным, а не вопросом жизни. Для Пилата наивысшую ценность имели его благосостояние, положение и престиж.

Сколько теперь новых понтиев пилатов! К сожалению, их много даже в Церкви...


Карьеризм, монашество и женатый епископат


В Восточных Церквах наряду с не состоящим в браке духовенством существует также белое, женатое духовенство. Так как все епископы и церковные иерархи избираются только из монахов, последние легко поддаются соблазну сделать карьеру, тогда как у женатых священников нет такого искушения. Согласно мнению некоторых православных, возможность сделать церковную карьеру увеличивает число желающих принять монашеский постриг, что влечет за собой «ухудшение» монашества.

В связи с этим некоторые желают возврата к женатому епископату. Что Вы думаете по этому поводу?


Видите ли, искушение карьеризмом касается не только монахов, оно присуще любому человеку. Мне кажется, что это искушение не зависит ни от образа жизни, ни от социального положения; это скорее вопрос понимания власти и характера человека...

Что касается женатого епископата, как Вы знаете, к этому нет никаких догматических препятствий, так как в первые века были и женатые епископы. Однако впоследствии Церковь предпочла выбирать своих иерархов среди монашества, и к этой церковной эволюции следует относиться с уважением.

Вот уже ровно сорок пять лет, как я монах и священник. Будучи Католикосом, я прошел через все ступени власти нашей Церкви. Я увидел, что служение епархиального епископа — это такая тяжелая ноша, которую с трудом можно совместить с достойной семейной жизнью. В нашей Церкви епископ, особенно в диаспоре, ответственен не только за духовную жизнь епархии, но также выполняет общественные функции как глава армянской общины. Например, ему доверены армянские школы данной области и на него, помимо духовного служения, возложено еще определенное количество дополнительных обязанностей. Человек, несущий на своих плечах такой груз, должен быть свободен от ответственности перед семьей, ответственности, которая, между прочим, сегодня гораздо тяжелее, чем прежде.

Я убежден, что наша традиция, которая включает в себя как женатое, так и безбрачное духовенство, очень благоприятна для народа. Однако существует различие между двумя формами священства. Не состоящий в браке священник должен быть более вовлечен в молитвенную жизнь, а также в интеллектуальную, учебную и административную деятельность. Женатый же священник прежде всего занят жизнью прихода, пастырским служением: он непосредственно связан с людьми. Будучи женатым, он лучше, чем монах, понимает различные аспекты семейной жизни, проблемы супругов, детей и многое другое; поэтому, в нашей традиции, приходской священник, как правило, должен быть женат. Эти два пути и, я бы сказал, два различных способа жизни одного и того же священства взаимно дополняют друг друга и не должны смешиваться.

Но у этой проблемы есть и другая сторона, которую Вы не затронули в Вашем вопросе и на которую я хотел бы обратить внимание. Если понимать священство как служение, то именно качество этого служения укрепляет авторитет священника или епископа. Я знал немало случаев, когда женатый священник обладал в общине гораздо большим авторитетом, чем епископ. Таким образом, я полагаю, что не надо обращать внимание на ранг или положение в церковной иерархии, так как реальная власть зависит от качества служения.


Пожизненная власть


«Церковь — это мистическое Тело Иисуса Христа», — учит нас катехизис. В то же время, с человеческой точки зрения, Церковь является сообществом людей с вполне определенными иерархическими отношениями. Во главе многих Церквей стоит группа ответственных лиц, которые получают пожизненную власть; таков и Ваш случай. Многочисленные социологи и психологи считают, что власть, осуществляемая слишком долго, нарушает равновесие личности. Действительно, человеку, который в течение длительного времени несет ответственность за других, очень трудно не абсолютизировать свои взгляды, вкусы и т. д. ...

Многие монашеские ордены Католической Церкви пережили горький опыт почти полного исчезновения из-за злоупотреблений начальствующих, которые слишком долго обладали властью.

В наше время банки, заводы, предприятия и различные конторы стараются как можно чаще обновлять руководящий состав. Почему же Церкви сохраняют своим иерархам пожизненную власть?


Я не могу судить о других Церквах, но с полной ответственностью скажу об Армянской Церкви. Кроме Католикоса, у нас нет другого иерарха, которого бы избирали на всю жизнь. Наши епископы в некоторых епархиях (например, в США) избираются на ограниченный период от четырех до семи лет, а затем выборы повторяются. Епископы, которые не переизбираются, сохраняют епископский сан, данный при посвящении, но они более не осуществляют административные функции или переводятся в другую епархию. Таким образом, в нашей Церкви проблема слишком продолжительной власти не настолько серьезна, как в Католической Церкви или в других Православных Церквах. Было время, когда епископы избирались на кафедру одной конкретной епархии, где они служили до конца жизни, но могли и уйти на покой по личному желанию. Случалось, и не раз, когда они смещались верующими: учрежденный состав, ответственный за выборы епископа, мог положить конец их служению, но это не означало лишения их сана и епископской харизмы.

Что касается Католикоса, он, будучи главой Церкви, наряду с административными функциями выполняет роль хранителя веры: он гарантирует верность традициям и чистоту веры. Для народа Католикос является совершенно особым пастырем Церкви и духовным отцом нации. Именно поэтому он избирается на всю жизнь. Однако бывали случаи и здесь, в Эчмиадзине, и в Киликийском Католикосате, когда Католикос, по состоянию здоровья или по ряду других причин, препятствующих его деятельности, просил о своей замене. И после выборов нового Католикоса прежний уходил на покой, сохраняя свой сан. Таким образом, новоизбранный пастырь брал на себя полную ответственность за Церковь еще при жизни бывшего Католикоса...


...как и было в течение шести первых лет Вашего служения на Киликийской кафедре.


Да. И такие случаи совсем не редки в истории нашей Церкви.


Демократическая Церковь?


Католическая и Православная Церкви устроены соответственно как монархия и олигархия. Сегодня в большинстве современных стран такие институты больше не существуют или сохранились в качестве символа или остатка прошлого.

Возможно ли существование «демократической» Церкви?


Об Армянской Церкви часто говорят как о Церкви демократической. Лично я не стал бы прилагать социологические понятия к жизни Церкви. Церковь — это не государство и не парламент, и решения в ней принимаются не голосованием. Конечно, в административной жизни Церкви проблемы решаются, как и везде. Но вопросы христианской веры, ее проповеди и приложения к повседневной жизни нельзя соотносить с функциями государства, с его обязательствами, так как осуществление власти в церковной жизни — это не обязательство, а призвание. Священный характер Церкви должен всегда сохраняться неизменным, так как, не будем об этом никогда забывать, Церковь является таинством таинств.

Кроме того, проведенная Вами параллель с различными социальными системами, по-моему, не оправдана, так как в наше время монархия — это не что иное, как символ национального единства, в то время как в Церкви власть епископа или Патриарха вполне реальна.

Я хочу добавить, что в Армянской Церкви миряне принимают активное участие в решении различных задач, прежде всего административных, экономических и многих других, поэтому монархического абсолютизма в Церкви нет. В любом случае, вопросы веры, догматов, литургической и духовной жизни не могут решаться простым голосованием: когда имеешь дело с вечными истинами, не может быть и речи о большинстве или меньшинстве...


Миряне и избрание иерархии


В Армянской Церкви Католикос избирается собранием представителей всех армянских общин, состоящих большей частью из мирян...


Как правило, миряне составляют две трети.


Раньше и епископы избирались епархиальным собранием, состоящим на шесть седьмых из мирян. Как сегодня избираются епископы?


Упомянутый Вами случай описан у Патриарха Малахии Орманяна в его труде об Армянской Церкви и касается армян, которые жили под властью Османской империи и зависели от Константинопольского Патриархата. Конституция 1863 года установила следующую пропорцию: шесть седьмых составляли миряне, а седьмую часть — духовные лица; таким был избирательный состав Национальной Ассамблеи, которая избирала епископов и Патриарха. Значительный перевес мирян был вызван тем, что в Османской империи Патриархат являлся жизненным центром армянской нации: вопросы образования, гражданского законодательства, социальной деятельности и многое другое находились в ведомстве Патриархата. В других Армянских Церквах все было иначе. В Эчмиадзине, после завоевания Армении Российской Империей, Католикосат был подчинен царской власти. Избрание Католикоса и епископов происходило согласно царскому указу, касавшемуся нашей Церкви: избирательная Ассамблея, в большинстве своем также состоявшая из мирян (но не на шесть седьмых), избирала двух кандидатов, а царь выбирал одного из них.

На сегодняшний день существуют две различные системы избрания епископов. В некоторых епархиях епископ избирается епархиальной Ассамблеей, состоящей в Киликийском Католикосате на шесть седьмых из мирян. В епархиях диаспоры, находящихся в юрисдикции Католикосата Всех Армян, состав этой Ассамблеи меняется в зависимости от статуса каждой епархии, но в каждом случае представительство мирян достаточно высокое. Наконец, в епархиях Армении и в странах бывшего Советского Союза в связи с отсутствием необходимых церковных структур епископы назначаются Католикосом.


Народ Божий


В Католической Церкви и, может быть, в еще большей степени в Православных Церквах между духовенством и мирянами существует некоторая дистанция, подобная той, что отделяла прежде аристократию от народа. В то же время говорится, что Церковь — это «народ Божий»...

Каким образом миряне могли бы принимать большее участие в жизни Церкви?


Как Вы только что сказали, именно народ составляет Церковь; духовенство и иерархия должны состоять на службе у верующих. Вы хорошо знаете, что на основании 1-го Послания апостола Петра (2, 9) весь народ Божий принимает участие в священстве. Таким образом, дистанция, о которой Вы говорите, является отклонением, результатом несовершенной исторической эволюции и не имеет оснований для существования. Я думаю, что Армянская Церковь сумела сохранить этот характер народной Церкви, Церкви на службе у нации. Духовенство у нас никогда не было кастой, священники в основном принадлежали к местной общине. Возможно, поэтому духовенство у нас ближе к народу, чем в некоторых других Церквах. В настоящее время участие мирян в жизни Церкви мне кажется удовлетворительным. Миряне заняты в различных сферах церковной жизни, они активно вовлечены в деятельность приходов, епархий и даже Католикосата. Особенно в области благотворительности и образования — миряне на передовой линии, а катехизация в значительной степени в руках женщин. Что касается участия народа в избрании иерархов — мы об этом уже говорили.

Разумеется, нам еще многое предстоит сделать, особенно в вопросе участия мирян в литургической жизни. Литургия — это в полном смысле слова общинная молитва. Таким образом, в ней особенно важно участие всех. Для этого необходимо время, но я думаю, что мы к этому придем.


Наиболее чувствительные создания


В духовных размышлениях на тему «Крестного пути», которые Вы написали для Папы на Святую пятницу в 1997 году, есть такие слова: «В Вифлееме Иисус, открыв глаза, первой увидел Мать. На Голгофе Его глаза закрылись, когда Он смотрел на Мать. Мать была первой и последней в Его мыслях и заботах, в Его любви и попечении. Женщины — самые чувствительные создания Божии — Его дочери, наши матери и сестры. Они как самые близкие к Господу, были посвящены в Его миссию, они участницы Его страданий, тревог и боли».

Кем для Вас является женщина?


Она создание Божие, которое, принимая участие в жизни мира, проявляет уникальные качества, дарованные Богом. Образ женщины, как я его понимаю, с наивысшей полнотой выражен в Матери Божией. Чувствительность, о которой я говорю в приведенном Вами молитвенном размышлении, одно из качеств, присущих женщинам, а материнство в них занимает центральное место. Женщины склонны выражать любовь и проявлять такую заботу, например, о своих детях, которую невозможно описать словами. Женщина обладает качествами, которые нельзя оставлять без внимания, и занимает первостепенное место в человеческой жизни; как мать она играет основную роль в формировании личности своего ребенка. В нашей сегодняшней жизни, когда влияние и давление общества на молодое поколение сильнее, чем прежде, роль матери становится особенно важной.

Божию Матерь очень любили и почитали апостолы, а затем и первые христиане, потому что Она была наивысшим воплощением материнства. Роль матери — основная для женщины, и говорить о ее социальной эмансипации, не учитывая этого, нельзя, так как иначе мы исказим ее природу и изменим ее главному предназначению. Я Вам уже приводил слова нашего Католикоса Гарегина Овсепяна, который сказал, что семья похожа на Церковь, в которой священником является мать...


Женщины, священство и диаконство


24 июня 1997 года в Граце на Вашей пресс-конференции Вы сидели между двумя женщинами: Къярой Любич, основательницей движения Фоколяров, и Хлоп Бригалией Бам, генеральным секретарем Совета Церквей Южной Африки. В связи с этим Вы не преминули заметить журналистам: «Кто бы мог представить себе 50 лет назад, что на богословской конференции Католикос или Патриарх будет сидеть за столом между двумя женщинами!»

На Западе ведутся споры о роли женщины в Церкви. 11 ноября 1992 года Синод англиканской Церкви разрешил рукоположение женщин. Англиканская Церковь пережила тогда критический момент: несколько англиканских священников перешли в Католическую Церковь, другие обратились к Православной Церкви.

Что Вы думаете о женском священстве?


Женщины не должны подвергаться дискриминации ни в обществе, ни в Церкви. Но это, конечно, не означает, что мы должны забыть о различии между мужчиной и женщиной, которое заложено в самом творении и к которому надо относиться с уважением. Различие не означает дискриминации. Что касается священства, в жизни и учении Христа это служение было поручено мужчинам. Поэтому, прежде всего, надо соблюсти то, что завещал наш Господь. Традиция Церкви и в этом случае восходит непосредственно ко Христу, и, по-моему, изменение этой традиции сегодня неприемлемо.

Эту традицию нельзя объяснить и с точки зрения социологии, утверждая, что во времена Иисуса женщины не занимали большого места в жизни общества. Очень важно отметить, что Иисус во многом шел против умонастроений Своего времени, однако, как я уже сказал, служение при Нем было поручено мужчинам. Нарушение традиции может поставить под сомнение все учение Христа, и тогда мы в очередной раз станем жертвами релятивизма. Учение Церкви не может диктоваться социологической мыслью той или иной эпохи. В своих посланиях апостол Павел часто подчеркивает, что Церковь стоит на страже традиции. Поэтому, или мы будем следовать заповедям Христа, как они нам даны, или мы построим свою, рациональную религию, которая, возможно, будет отвечать общественным настроениям, но не будет иметь ничего общего с абсолютной истиной.

За исключением священства, женщины, я думаю, должны занимать большое место в жизни Церкви, так как их служение может быть важным и уникальным. Священством жизнь в Церкви не ограничивается...


Одним из аргументов тех, кто не принимает женское священство, является отсутствие женщин-священников и во времена апостольские, и в первом веке, и во времена святых Отцов. Тем не менее известно, что в первоначальной Церкви существовали диакониссы, которые были в лоне Православной Церкви до XI в., а у протестантов они есть и по сей день. Как по-Вашему, возможно ли в Православных Церквах восстановить институт диаконисс?


Я думаю, что возможно, так как это было частью традиции. В нашей Церкви мы буквально до последнего времени имели диаконисс. Я лично помню трех диаконисс, которые прибыли из Константинополя в нашу семинарию в Антелиасе, когда я был еще молодым священником.


Как они осуществляли свое диаконское служение? Оно выражалось в социальном служении, в заботе о бедных и больных общины?


Нет. Они были вовлечены и в литургическое служение; я помню, что они прислуживали в алтаре, читали Евангелие, участвовали при Великом входе и совершали каждение. Эти диаконские прерогативы они получили через рукоположение, совершенное армянским Патриархом в Константинополе.

Впоследствии этим институтом диаконисе пренебрегли; но для его восстановления нет никаких канонических препятствий. Лично я готов это сделать, когда позволят конкретные условия.


Женщины и чувство святости


Во всех Церквах, даже в тех, где не существует женское священство, женщины составляют практически подавляющее большинство прихожан. Недавно один американский католический публицист предпринял кампанию по защите «прав мужчин» в Католической Церкви, которая, по его мнению, излишне «феминизирована»...

Почему все-таки женщины посещают Церковь чаще мужчин?


Не могу сказать, что я много размышлял над этой проблемой. Возможно, женщины наделены Богом особенной восприимчивостью к духовным ценностям, к любви. Мужчина всегда беспокоился о содержании своей семьи, о карьере, об обязательствах перед обществом, он поглощен своей деятельностью, в то время как женщина больше устремлена к духовной жизни, к молитве. У меня такое впечатление, что женщины обладают внутренней склонностью к духовной жизни.


Если я Вас правильно понял, здесь присутствует как социальный аспект (традиционно мужчины больше увлечены работой), так и психологический, и духовный. Можно ли сказать, что женщина более благоговейно, чем мужчина, относится ко всему святому, из-за своей психофизической структуры, которая делает ее способной «принимать жизнь» как в физическом, так и в духовном плане?


Несомненно. Я думаю, что это объясняется присущей женской природе чувствительностью. Трудно доказать это с научной точки зрения, но мой многолетний пастырский опыт убедил меня в этом, видя вклад женщин в духовную жизнь.


Женский гений и «слабый пол»


Важную роль в церковной жизни нашего века сыграли две женщины, не имеющие никакого священнического сана: я имею в виду мать Терезу и Кьяру Любич. Они достигли мировой известности, были лично близко знакомы с последними Папами и были консультантами епископских Синодов. Главное — они помогли миллионам наших современников открыть себя Богу. Они были очень тесно связаны между собой. После смерти матери Терезы многие журналисты брали интервью у Къяры Любич, задавая ей вопросы о «женском гении» и роли женщины в Церкви. Вот ответ основательницы движения Фоколяров: «Женский гений заключается именно в том, что было характерно для Богородицы: Она не была облечена саном, но была облечена любовью и милосердием, которые являются величайшим даром, наивысшей харизмой, нисходящей с небес. Такой была и мать Тереза».

Ваше Святейшество, чем для Вас является женский гений?


Действительно, верно замечено: облеченность любовью, о которой говорит Кьяра Любич, есть «посвящение любовью». Мои слова о присущей женщине тяге к духовности, являются, может быть, синонимом этой мысли о «посвящении любовью». Вы спрашиваете меня о женском гении; я думаю, что ответ в той части Вашего вопроса, где Вы говорите об этих двух женщинах, полностью посвятивших себя Богу, хотя и не принимавших священнического служения. Я бы сказал, что здесь присутствует «священство любви», которое может получить любой человек, но женщинами осуществляется особым образом. Женщина, полностью отдавшая себя служению Богу, уже «рукоположена» Божией любовью.

Меня радуют слова Кьяры Любич, и они кажутся мне справедливыми как по отношению к матери Терезе, так и ко многим женщинам, которые оставили неизгладимый след в истории христианства. Их служение превосходит нашу логику. Их деятельность не вмещается в рамки наших официальных структур: Бога невозможно заключить в некие правила, как невозможно удержать сияние солнца. И в наше время наиболее яркое и мощное сияние исходит именно от этих двух женщин, о которых Вы упомянули.


В евангельских повествованиях о страстях Христовых меня всегда поражает, что в момент взятия Иисуса под стражу наблюдается четкое различие между поведением учеников мужчин и женщин: апостолы оставили Своего Учителя, в то время как женщины всегда были около Него. Может быть, поэтому первыми, кому явился Воскресший Христос, были женщины.

Таким образом, Евангелие не подтверждает определение женщин как «слабого пола», которое существует во многих языках...


В некотором смысле так было и в истории Армянской Церкви. Первым мучеником в нашей Церкви была женщина: святая Сандухта, дочь царя Санатрука, которого святой апостол Фаддей обратил в христианство. Влияние женщин на формирование нашей Церкви было определяющим; это были святые монахини Рипсиме, Гаяне, Марианне и вместе с ними еще тридцать две, которые стояли у истоков обращения Армении в христианство. Святой Григорий, после освобождения из тюрьмы, считал своим первоочередным долгом прославление мучеников... — и все они были женщинами!

В нашей истории были и другие великие женщины. В начале IV в. две женщины сыграли главную роль в принятии христианства в Армении: царица Ашхен и сестра царя Тиридата, Хосровитухт. В V в. жены князей-феодалов, «прекрасно воспитанные и с изысканными манерами», как о них пишет историк того времени Егише, организовали мятеж против мужчин, которые до сражения на Аварайрской равнине отреклись от христианской веры перед «царем царей» Персии и приняли маздеизм. Их мятеж имел определяющее значение для армян в их сопротивлении Персии, пытавшейся восстановить маздеизм. К концу того же века другая женщина становится главной фигурой нашего Золотого Века: Цвиг — знатная дама, которая наблюдала за образованием молодых принцев и воспитывала их в христианской вере.

На протяжении всей истории в различных Церквах появлялись женщины, которые готовили почву и сеяли зерна христианской веры. Итак, на нашем опыте Вы прекрасно видите, что действительно женщину не назовешь «слабым полом».


Церковь и молодежь


Теперь я хотел бы поговорить о молодежи, об их чаяниях, об их месте в Церкви. Часто ли Вы имеете дело с молодежью в своей пастырской деятельности?


Да, очень часто; я бы даже сказал — постоянно. С самого начала моего служения я занимался проблемами молодежи. Более того, моим первым начинанием в качестве молодого священника в Ливане было служение молодым людям в семинарии и в университете. В 1963 году я создал Армянскую Студенческую Ассоциацию, в которую вошли студенты различных университетов Ливана; эта Ассоциация существует и по сей день. За эти десятилетия она сформировала видных армянских деятелей, которые живут теперь в разных концах мира. Часто, когда я встречаюсь с ними, они говорят, что время, проведенное вместе с университетской молодежью, определило в дальнейшем их вовлеченность в церковную и общественную жизнь в различных странах диаспоры.

Сейчас мы проводим в Армении весьма многообещающую для жизни нашей Церкви пастырскую работу с молодежью. Молодые люди образовали христианскую ассоциацию, которая действует и в Ереванском государственном университете. У них есть свой духовник, и они сотрудничают с недавно учрежденным Богословским факультетом.


Какой Вы видите молодежь?


Молодежь не является классом общества, и ее нельзя рассматривать как категорию лиц, которая принимает пропорциональное участие в тех или иных сферах общественной или церковной жизни. Молодые люди — это те, кто проявляет активность, стремление к действию. Для меня молодость определяется не возрастом, а состоянием духа, образом жизни. Молодость проявляет способность к действию, энтузиазм, порыв, увлеченность, в ней надо видеть силу, имеющую для Церкви огромное значение.

Еще во время моей учебы одна фраза Корнеля поразила меня: «Это правда, что мне мало лет, но душе, рожденной на благое, не нужно дожидаться зрелых лет». Я выучил ее наизусть... Молодость означает вовлеченность; и Иисус является воплощенным Богом, вовлеченным в человеческую историю.


Синонимами молодости можно считать оптимизм, жизненный порыв, энтузиазм; к этим словам Вы добавляете слово «вовлеченность». Однако сегодня часто говорят, что у молодежи нет ни кумиров, ни идеалов, что у нее нет никаких целей, она не хочет ни во что основательно углубляться и не отвечает на вызов жизни... Это, может быть, объясняет некоторую дистанцированность молодых людей от Церкви. Более того, Церковь с ее замедленным ритмом, тысячелетними обрядами, трудной символикой может казаться молодежи устаревшей, вышедшей из моды... Какое место могут занять молодые люди в Церкви?


Что касается некоторой пассивности наших юных современников, тут также, я думаю, не надо обобщать. Часто говорят, что сегодня мы имеем потерянное молодое поколение... Лично я полагаю, что в Церквах в наше время довольно много молодых людей, но очень часто значение их служения не признано в должной мере. Я вижу, что у молодежи появилось новое осознание своего места в Церкви, что очень важно, так как не главы Церквей должны диктовать или указывать молодым людям, чем им заниматься! Предоставим молодежи возможность самой нести ответственность за свои действия и находить способы осуществления своих замыслов. В пастырской заботе о молодежи главное — это позволить ей самой принимать решения и находить новые формы деятельности. Ошибочно думать, что для молодых людей необходимо все подготовить. По-моему, надо сделать все, чтобы они сами свободно принимали ответственные решения. Богатый юноша, который представился Христу, отдавал себе отчет, что ему чего-то не хватает. К сожалению, услышав ответ Иисуса, он не нашел в себе достаточно мужества и силы воли...

Я сказал, что молодость для меня — это мужество отвечать на любой вызов, а не избегать его. Молодым людям свойственно желание изменить что-либо, даже то, что всегда казалось незыблемым. Если у молодежи есть такое стремление, я думаю, что они найдут средства преодолеть все формальные препятствия и привнести свежее дыхание, в котором так нуждаются Церкви. Одним словом, нужно оказать доверие молодежи.


Думаете ли Вы, что Церкви должны сделать шаг навстречу молодежи?


Да, несомненно. То, что Церковь делала до сих пор, недостаточно; необходимо еще многое сделать. Но есть многообещающие признаки. Я думаю, что молодежь — это существенная составляющая жизни Церкви. Важно, чтобы Церковь признала, что молодежь представляет для нее совершенно особенную благодать.


ГЛАВА VII. ЛЮБОВЬ, СЕМЬЯ И ПРОБЛЕМЫ ПОЛА

Человеческая любовь


Все Церкви говорят о любви, о той сверхъестественной любви, для выражения которой первые христиане использовали греческое слово agape или латинское caritas, чтобы отличать ее от простой человеческой любви.

...Но что есть эта земная любовь, которая возникает между людьми, что это за таинственное чувство, состояние, заставляющее нас испытывать сердечную склонность к человеку, ради которого мы готовы забыть самих себя? Является ли притяжение между мужчиной и женщиной просто инстинктом, созданным Богом ради продолжения нашего рода, ничем не отличающимся от инстинкта животных? Или же здесь присутствует нечто большее, что относится к самой сущности Бога, Которого мы называем Любовью?


Любовь — это Божественное сияние. Классификация ее различных проявлений в жизни человека и общества чисто условна, но любовь — одна; любовь — это расцвет человеческого существа, которое несет на себе след, печать или, как говорится в Библии, образ Бога, Который есть Любовь.

Любовь к другому человеку исходит от Бога, она существует не только для продолжения рода, но для того, чтобы разделить друг с другом жизнь, данную нам Богом. Поэтому семья не «машина для произведения потомства», семья — это, прежде всего, очаг, совместное разделение жизни. Человеческую любовь определяют не только физические отношения — она имеет глубокое духовное измерение. Любовь, будучи источником истинного человеческого счастья, имеет различные проявления: любовь между мужчиной и женщиной, любовь между разными поколениями, любовь к друзьям и родственникам. Одним из таких проявлений становится любовь к другому человеку, когда двое создают семью ради того, чтобы в духовной и телесной любви вместе пережить опыт глубокого и полного общения.


Телесная, физическая любовь, выражающаяся в половом акте между мужчиной и женщиной, становится полной и взаимной отдачей себя. Это вполне религиозное понятие! Что же такое сексуальная жизнь с точки зрения Церкви?


Именно то, о чем Вы только что сказали: акт физических отношений между мужчиной и женщиной, как часть опыта их совместной жизни в создании очага, в котором любовь распространяется и на детей, и на всех вокруг. Цель семьи не только в том, чтобы физически передавать жизнь, то есть она не только в рождении детей, но, скорее, в создании такой среды, в которой все члены семьи смогли бы полностью раскрыться, обрести свое счастье. Семья — это средоточие человеческой жизни, осуществление Божественного замысла. Речь идет не о заключении контракта между двумя людьми, но о том образе жизни, к которому Бог нас призвал с момента создания мужчины и женщины и в котором мы обретаем полноту счастья.


Сексуальная жизнь и семья


Таким образом, Вы видите и деторождение, и в целом сексуальную жизнь человека сориентированными на семью. Однако Вы, конечно, знаете, что современный образ жизни, особенно в больших городах, ритм индустриального общества, стрессы, культ насилия в средствах массовой информации — все это ведет к совершенно другому взгляду на сексуальную жизнь. Сексуальные отношения рассматриваются и существуют скорее как предохранительный клапан в жизни, полной стрессов и неудовлетворенности. Секс стал товаром: тело всегда продавалось и покупалось, ведь говорят, что проституция — древнейшая в мире профессия; но в наше время секс одна из наиболее процветающих индустрий, предлагающая всевозможные сексуальные услуги, которые с каждым днем становятся все более изощренными, например, порнография по телефону или по Интернету... Это означает, что сексуальные отношения не связаны более не только с понятием семьи, но даже с понятием человеческого тела. Межполовые отношения внутри семей зачастую принимают болезненные формы, доказательством чему является высокий процент инцестов и изнасилований детей внутри семей в некоторых развитых странах... Какова позиция Церкви относительно этой ситуации?


В любых человеческих отношениях бывают отклонения. Если есть река, значит есть и ручьи, вытекающие из нее... Во времена нашего Господа Его современники совершали множество различных проступков, которые Он осудил, в первую очередь, Своей любовью, Своим примером и учением. Я прекрасно знаю, что существует эксплуатация любви; проституция и нарушения любого рода сексуальной морали были всегда. Сегодня наблюдается тенденция найти оправдание различным отклонениям и ошибкам в условиях развитого технократического общества. Я думаю, что эти попытки не обоснованы.

Любовь и все, что касается сексуальных отношений, играет в человеческой жизни настолько важную и существенную роль, что ее невозможно изменить, прикрываясь исторической эпохой. Нельзя отрицать правила под тем предлогом, что существуют исключения...

Я связал сексуальные отношения с семьей потому, что эта вершина любви семейной пары предполагает совместное разделение жизни, непрерывное взаимное обогащение. Половой акт, понимаемый как чисто плотское действие, чужд христианской идее сексуальной жизни, он ничем не отличается от совокупления животных и означает отрицание нашей человеческой природы, в которой душа и тело соединены в гармоничное целое, созданное и упорядоченное Богом.


Часто говорят, что семья это маленькая Церковь. Семья обладает таинством любви: ведь любовь поддерживает отношения между мужем и женой, между братьями и сестрами, между поколениями. Именно семья является тем местом, где формируется личность.

В наши дни семья также стала одним из тех социальных институтов, которые переживают глубочайший кризис. Где, на Ваш взгляд, кроются корни этого кризиса?


Я не социолог, поэтому не могу на основе личных исследований дать Вам детальные разъяснения. Я выскажу лишь свою точку зрения как простого наблюдателя.

По-моему, существуют три причины кризиса семьи.

Во-первых, это система воспитания. Школа сегодня не должна давать только навыки или информацию из различных областей знания, как это в основном, к сожалению, и делается. Она должна научить, как устанавливать отношения с другими людьми. В отсутствии такого «нравственного воспитания» одна из причин ослабления чувства семьи.

Во-вторых, это средства массовой информации. Я думаю, сегодня есть немало хороших семей; но телевидение, радио, газеты предлагают исключительно порочные случаи. Поступая таким образом, они поощряют всевозможные отклонения, выдают исключения за правила. Место и роль семьи в обществе средствами массовой информации недооценивается или игнорируется. Я заметил, что в США, особенно в сельской местности, семейная жизнь все еще ценится очень высоко. Думаю, что средства информации, хотя бы из соображений объективности, должны показывать нам образцы духовно здоровых семей.

В-третьих, я считаю, что Церкви тоже несут некую долю ответственности за то, что они не ориентировали свои проповеди на жизнь обычных людей. Зачастую мы говорим и пишем на богословские темы, абсолютно далекие от конкретной жизни и проблем, волнующих людей изо дня в день. Мы плохо выполняем нашу задачу, которая заключается в том, чтобы формировать совесть верующих и предоставлять им, воспитанным в христианской вере, возможность сориентироваться и соотнести принципы христианской морали с той свободой, которую Бог даровал каждому человеку.


«...Посему оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью», — говорит Иисус Христос о браке (Мф 19,5). Быть одной плотью опыт наивысшего единства между двумя людьми на этой земле, потому что они становятся как бы одной личностью. Почему такой опыт возможен только внутри семьи? Что бы Вы сказали мужчине и женщине, которые искренне любят друг друга, но не хотят брать на себя окончательные обязательства?


Я бы им сказал, что если двое любят друг друга, их связь не может быть временной, она требует постоянных обязательств, так как подлинная любовь никогда не ставит условий. Когда Иисус говорит, что они будут одной плотью, это означает взаимное разделение жизни друг с другом, общение в любви, чувство совершенного единства. Очевидно, что существуют различия между мужчиной и женщиной, между ролью в семье одного и другого, и телесное единство не устраняет этих различий...

Подводя итог, Иисус говорит, что двое должны не только размножаться, как это сказано в Книге Бытия, но они должны соединиться неразрывными узами. Вот почему я не верю в идею «временной семьи». В этом случае семья становится чем-то вроде товара, отрицается сама идея семьи, которая составляет неотъемлемую часть Божественного творения.


Развод


Иисус определенно говорит о том, что человек не должен разлучать то, что Бог сочетал (Мф 19,6). Однако на сегодняшний день развод является очень распространенной практикой, дозволенной даже Православными Церквами...


Говоря о том, что человек не должен разлучать то, что сочетал Бог, Иисус Сам тут же делает исключение: кроме случая супружеской измены. Наши Восточные Церкви приняли развод, основываясь на этом наставлении Иисуса. Помимо супружеской измены, бывают особые ситуации, которые приведены в нашем каноническом праве, когда Церковь должна проверять, существует ли действительно единство между супругами, и не нарушено ли оно необратимым образом. Только в этих особых случаях Восточные Церкви предоставляют развод.

Я думаю, что наши Церкви должны быть более строгими, чем сейчас, в рассмотрении таких ситуаций и в предоставлении развода.


Говоря так, Вы идете совсем против течения. Вы, несомненно, знаете, что, например, в Католической Церкви многие верующие считают, что Церковь должна быть более терпимой в вопросе о разводе...


Я говорю только о наших Православных Церквах. Что касается строгости, я хотел сказать, что прежде, чем предоставлять развод, мы должны делать все от нас зависящее, чтобы спасти семью: позаботиться о супругах, посоветовать подождать некоторое время — год или больше — и приложить все усилия для их примирения. В своей практике я не раз замечал, что люди, подавшие прошение о разводе, после проведенной с ними пастырской работы священниками или хорошо подготовленными мирянами, через некоторое время меняли свое решение и восстанавливали семью.

Таким образом, строгость предполагает внимание к людям и к их проблемам, а порой и к трагическим ситуациям в жизни супругов; я просто хотел сказать, что было бы хорошо давать людям время основательно подумать, а нам продолжать пастырскую работу по восстановлению их семей.

Мы должны использовать все средства, чтобы развод стал редким исключением.

Современная тенденция, о которой Вы говорите, ведет к абсолютной вседозволенности. С ней надо бороться всеми силами, ее надо стараться избегать, так как здесь кроется опасность, подрывающая фундамент нашего общества.


Монашество и любовь


Когда Вам исполнилось двадцать лет, Вы приняли достаточно трудное и важное решение: Вы избрали монашеский путь. Какой опыт любви имеет человек, который отказался от семьи ради Бога? Какой опыт привязанности, нежности, чуткости может быть у монаха? Некоторые люди считают, что Церковь, руководимая монахами, не может понять человеческую любовь; другие, напротив, полагают, что только монахи знают тайну любви...


Я думаю, монах в своем отношении к людям может достичь самых высоких проявлений любви. Монах посвятил себя Богу, Который является источником всякой любви. Любовь, которую он проявляет к ближнему, к своей общине, к народу, которому он служит, наполняет всю его жизнь.

Исходя из личного опыта, я могу сказать, что ощущение полного расцвета духовных сил было соразмерно моему служению другим, моей полной самоотдаче. Друзья даже говорят про меня «страстный» — в служении людям. Например, когда я был ректором семинарии, внимание, которое я уделял студентам, доставляло мне полное удовлетворение.

Как Вы только что сказали, существует много выражений любви, которыми монах может наполнить свою жизнь: максимальная самоотдача, внимание к людям, чуткость, великодушие, тонкость... Такой монах будет счастлив, передавая другим то, что Бог даровал ему: ясный ум, безграничную заботу о других. Я могу сказать, что пережил опыт духовного отцовства с моими студентами. Когда я был епархиальным епископом, воспитательное и общественное служение занимали в моей жизни очень большое место, и тогда я понял, как любовь может проявляться в служении и воспитании ближних в общине, которая становится для тебя семьей.

Таким образом, я убежден, что монах может быть учителем, наставником в любви по мере его вовлеченности в служение другим. В конце концов, не будем забывать, что любовь — это крест. И если ты не несешь свой крест, если ты не способен забыть о себе ради других, страдать за них, тогда действительно ты не знаешь, что такое любовь...


Часто говорят, что сегодня, в условиях секуляризованного общества выбор целомудрия или девственности невозможен, что такой путь — не что иное, как анахронизм.


Почему Вы употребляете слово «сегодня»? Человек всегда был таким, как сегодня, и во все времена выбор целомудрия был так же труден, как и в наши дни... И если прежде целомудрие было возможно для таких, как мы, людей, почему в наше время оно не должно существовать? Мне кажется, что оправдывать наши слабости ошибками и условиями жизни «теперешнего времени» — банально. Даже если общество изменилось, человек остался прежним, и на протяжении истории Церкви в том, что касается целомудрия, всегда были случаи и падения, и срывов, но столько же героических побед. Одним словом, все зависит от человека, а не от социальных условий. Хранить верность обету целомудрия было трудно во все времена, и, давая такой обет, принимают и его трудности; иначе принятые на себя обязательства не являются ни серьезными, ни достойными, ни настоящими.


Говоря о людях, которые решили не вступать в брак, Иисус сказал, что для этого могут быть различные основания: одни не могут жениться, потому что родились такими; другие оказались неспособны к браку из-за других людей; но есть и такие, которые не женятся ради Царствия Небесного. Затем Он добавляет некое таинственное выражение, которое, кажется, подтверждает, что не всякий может постичь этот выбор (Мф 19, 11-12). Таким образом, речь идет о тайне. Вы сделали этот выбор; что он для Вас означает?


Я его чувствую как призвание, как основание для моего существования. Делая такой выбор, я обрел цель в жизни, которая в служении Богу через служение людям. Это призвание заключается в отказе от самого себя, не в отрицании себя как личности, но в разделении с другими того, что Бог нам даровал: способностей, таланта, служения и любви. Таким образом, призвание для меня — это отвержение себя, совершаемое через полную самоотдачу другим. И когда служишь людям, они перестают для тебя быть «другими», они становятся членами твоей общинной «семьи», семьи Бога.


Таким образом, Вы связываете посвящение жизни Богу со служением людям. Это означает, что монах, который в некотором смысле оставил мир и его соблазны, остается связан с обществом.


Абсолютно верно. Даже одинокий отшельник в пустыне, даже анахореты самых строгих уставов, которые проводят все свое время в молитве, даже они связаны с миром, хотя бы потому, что они возносят молитвы за людей. Вспомните Антония Великого, первого отца пустынника, основателя монашества в Египте, и Вы увидите, что и он не был все время один, а посещал людей. Уход от мирских удовольствий не означает удаления от людей, изоляции от них, так как это чуждо духу Христа. Напротив, этот жизненный выбор требует вовлеченности в служение. Но служение заключается не только в том, чтобы накормить и напоить бедных. Молитва, учеба, интеллектуальная деятельность, воспитание являются не менее важными формами служения.


Церковь и гомосексуализм


Одним из нравственных вопросов, который все более и более открыто обсуждается в Церквах, стал гомосексуализм. Очевидно, что речь идет о проблеме, которая существовала всегда, но которую только сегодня вытащили на свет Божий. Гомосексуалисты требуют признания как со стороны общества, так и Церкви. На Европейском Экуменическом Собрании в Граце, в «agora» павильоне, где были развешены стенды различных движений и экуменических групп, находился и стенд христиан гомосексуалистов.

Какова Ваша позиция в отношении гомосексуализма?


Вы совершенно правы, утверждая, что это явление существовало всегда. Однако сегодня оно приняло социальный характер. Наше общество вседозволенности понимает свободу как образ жизни без каких-либо критериев и ограничений, а средства массовой информации предпочитают показывать сексуальные извращения, и, возможно, поэтому эта проблема приобрела такое большое значение.

Рассматривая каждый случай в отдельности и проявляя пастырскую заботу о конкретных людях, Церковь не может согласиться, чтобы реальность, явно противоречащая библейскому учению, рассматривалась как нормальная. Это ставит под сомнение нашу верность Слову Божию. Несмотря на то, что гомосексуализм всегда существовал как в обществе, так и в Церкви, это явление всегда считалось отклонением. Почему же теперь его надо принимать как нормальное? Позиция абсолютной вседозволенности ведет к нравственному релятивизму, в котором зачастую невозможно отличить добро от зла.


Однако Вы знаете, что сегодня законодательства некоторых стран позволяют гомосексуалистам заключать браки между собой и образовывать семью, обладающую такими же правами, как и гетеросексуальная семья в вопросах наследования, усыновления детей и т. д.


Я не могу одобрить этого. Я убежден, что общество от такого решения ничего не выигрывает. Напротив, возникнет еще больше серьезных и трудных проблем. Законодательства некоторых стран находятся абсолютно вне орбиты христианской нравственности. Я думаю, что это очень опасно, так как, изменив основные нравственные принципы, мы впадем в полнейшую нравственную анархию. Человек, как и общество, нуждается в «основополагающих нормах», как это часто повторял отец Ив Конгар.


Церковь и нравственность


Я хотел бы расширить тему нравственности вопросом о защите жизни и смерти. На протяжении всего понтификата Папа Иоанн-Павел II подчеркивал значимость человеческой жизни и считал, что государственные структуры должны защищать ее с момента зачатия и до последнего вздоха. Это означает, несмотря на законодательство большинства стран, нравственное осуждение аборта, самоубийства, эвтаназии...

Не касаясь сложных деталей каждого отдельного случая, какова позиция Вашей Церкви в вопросе защиты человеческой жизни?


Человеческая жизнь не была сотворена человеком, поэтому не является его собственностью. Жизнь — это дар Бога, и мы должны отчитываться перед Ним в том, как мы распоряжаемся этим даром. Мы не хозяева ни нашей жизни, ни нашего тела и не можем распоряжаться ими ради забавы или своих прихотей. Человеческая жизнь священна, и к этому надо отнестись с уважением.

В нашей Церкви нет сформулированных нравственных правил, касающихся данного вопроса. Мы не принимали специальных решений и не делали официальных заявлений по каждой нравственной проблеме. Но наша Церковь убеждает своих верующих уважать священный характер жизни с самого ее начала и не прибегать к аборту, который обрывает эту жизнь.


Некоторые католики сожалеют о том, что их Церковь имеет слишком «узкую» сексуальную мораль; они считают неуместным, что Церковь устанавливает правила, касающиеся не только абортов или генетических манипуляций, но и средств контрацепции.

Церкви Востока не имеют таких четко сформулированных норм относительно сексуальной морали, как Католическая Церковь...


В нашей восточной традиции мы всегда считали, что задача Церкви — в формировании христианской совести народа: Церковь должна давать людям лишь основные указания, которые позволят им согласовывать свой образ жизни с волей Божией. Мы не углубляемся в детали, которые часто бывают относительными и спорными с научной точки зрения; мы не внедряемся в частную жизнь каждого человека.

Я думаю, что нам надо уважать свободу, которую Бог дал всем, и в то же время формировать совесть верующих в осуществлении этой свободы, окормлять их, способствовать росту их сознания. При этом Церковь не должна устанавливать законы таким образом, чтобы при принятии решений люди не могли сами руководствоваться своей совестью. Речь идет не о либерализме или духовном релятивизме, но о том, чтобы оставлять каждому человеку возможность развивать свою совесть.

Это признак доверия Церкви к ее верующим: поскольку они получили благодать Божию и христианское воспитание, Церковь считает их достаточно зрелыми и способными отличить добро от зла.


ГЛАВА VIII. ТАЙНА БЫТИЯ ЦЕРКВИ В МИРЕ

Церковь в обществе


Церковь как мистическое Тело Христово выходит за пределы пространства и времени. С другой стороны, именно как Тело Христово на земле, Церковь должна трудиться здесь и теперь. Это предполагает ее активную вовлеченность в дела общества, ответственность перед ним и выработку определенной позиции в решении его проблем: бедности, социальной несправедливости, дискриминации, расизма, а также вопросов экологии, технического прогресса и т.д. Сегодня я хотел бы поговорить с Вами о такой сложной проблеме как «Церковь и политика», вкладывая в последнее слово весь смысл, который оно имеет в греческом языке. Некоторые считают, что Церковь, слишком вмешиваясь в «дела мира сего», становится секуляризованной, обмирщенной. Но если бы Церковь отвернулась от социальных проблем, она бы предала Христа, не ответила бы на Его призыв быть светом для мира и превратилась бы просто в закрытое сообщество единомышленников.


Церковь никогда не должна оставаться равнодушной к проблемам нашего мира. Мир есть творение Божие, и, следовательно, для христианина он представляет священную реальность. Иисус сказал об апостолах, как и о Самом Себе, что они — не от мира сего; но Он никогда не говорил, что они должны быть вне этого мира: напротив, Он молил Отца сохранить их в этом мире (Ин 17). Итак, необходимо понять, когда присутствие в мире, которое всегда есть служение, означает отождествление с ним, а когда — противостояние ему... Там, где есть несправедливость, насилие, дискриминация, Церковь не должна уклоняться от своего призвания, утверждая, что это дело государства и оно не относится к духовной сфере. Церковь не может пройти мимо страдания человека, не реагировать на проявления несправедливости к отдельным лицам, к группам людей или к целому народу.

С другой стороны, позиция Церкви не должна быть продиктована политическими интересами, т. е. быть узконаправленной, она должна определяться не выгодами той или иной партии, но заботой обо всех людях. Точно так же Церкви нельзя отождествлять свою миссию на земле с конкретным решением проблем, связанных с какой-либо идеологией или системой. Так что если Церковь не может мужественно и твердо сказать, что требуют от нее истина и справедливость, как бы это ни было для нее трудно и неудобно, значит она превратилась в обыкновенный политический институт.


В Вашей книге В поисках духовной жизни есть такие слова: «...Если Вы безразличны к человеческим нуждам, как Вы можете претендовать на звание христианина? Когда Христос видел слепого, Он не говорил о свете, но отверзал ему очи. Когда Он видел глухого, Он не говорил о красоте звуков, но возвращал ему слух... Христос воплотился, а это значит, что Он отождествил Себя с человеческим родом». Означает ли это, что Церковь должна накормить голодных, приютить бездомных и т. д.? Или, по крайней мере, ей следует защищать маргиналов, устанавливать моральные правила, осуждающие любую социальную несправедливость?


Я думаю, что Церковь должна не только на словах осуждать социальное зло, но, используя все свои возможности, непосредственно заниматься его искоренением. В течение многих веков Церковь исполняет некоторые социальные функции, что делает ей большую честь. Я помню, как один мусульманский политический лидер на Ближнем Востоке сказал: «Я не могу принять учение Христа и вашу веру, например, учение о Троице; но я преклоняю колени перед этими сестрами, — и он указал на католических монахинь, — которые покинули свои благополучные страны, чтобы заботиться о наших больных, инвалидах, сиротах и стариках...» Свидетельство Церкви становится убедительным и неоспоримым, если оно не ограничивается одной лишь проповедью, но выявляет себя в конкретном служении.

Конечно, мы не сможем исцелить все раны этого мира, но мы должны сделать все, что от нас зависит, по максимуму.


Церковь и государство


Церковь и государство: достичь равновесия между ними всегда было нелегко. Армения — христианская страна. Хочет ли она быть и христианским государством? Сегодня ведутся ожесточенные споры вокруг понятий светского и конфессионального государства. Большая часть христиан Запада — за светское государство. На Востоке, где Православные Церкви являются Церквами национальными, вопрос ставится иначе. Однако многие православные богословы поддерживают идею светского государства.

Будет ли завтрашняя Армения конфессиональным государством? Или светским? Или теократией?


Возвращение к политическим институтам, которые ушли в прошлое, таким, как теократия, кажется мне невозможным. Сегодня, после провозглашения независимости, в нашей стране все больше утверждается идея светского государства. Я думаю, у государства есть собственные функции, которые необходимо за ним признать и которые резко отличаются от задач, стоящих перед Церковью. Сам Иисус указал на это различие, призвав Своих учеников воздавать кесарю кесарево, а Богу Божие...

Однако это различие не означает полного взаимного непризнания. Сегодня армянское государство придает Церкви достаточно большое значение как духовной и нравственной силе, способствующей национальному процветанию. Государство нуждается в религиозной вере и в Церкви. Об этом нам говорит опыт прошедших семи десятилетий, когда была предпринята попытка уничтожения веры.

Кроме того, не нужно забывать, что исторически христианская вера в Армении выражалась в жизни народа через Армянскую Апостольскую Церковь. На протяжении семнадцати веков после принятия христианства процесс инкультурации веры происходил в рамках Армянской Церкви; таким образом, наша Церковь была и остается средоточием духовной жизни армянского народа. Вот почему можно сказать, что Армянская Церковь — не государственная, но национальная Церковь.


В каждой стране должно быть соглашение между государством и существующими в ней Церквами; в странах, где представителей одной конкретной Церкви несомненное большинство, и эта Церковь глубоко укоренена в истории народа, государство естественно предоставляет ей определенные преимущества.

Недавно в России много шума вызвало принятие закона о религиозных объединениях, который, кажется, сильно ограничивает деятельность всех конфессий, кроме Православной Церкви. Найдется ли место для других конфессий в новой Армении?


Свобода совести признана и гарантирована Конституцией нашего государства: каждый гражданин свободен в выборе конфессии.


Армянская Апостольская Церковь всегда была неразрывно связана с жизнью нашего народа — это исторический факт, который невозможно игнорировать. Католическая и Евангелическая Армянские Церкви, которые существовали в Армении задолго до установления советской власти, а Евангелическая Армянская Церковь была и при советском режиме, сегодня признаны государством, и мы с ними сотрудничаем.

Совершенно другая сторона этого вопроса — наплыв большого количества сект. Конечно, и здесь существует свобода совести. Проблема в том, как эти секты ею пользуются. Очень часто экономические и психологические средства, используемые этими организациями для своего распространения, являются, по меньшей мере, сомнительными. Когда кто-либо пытается «купить» веру людей или оказывает экономическую помощь бедным, требуя при этом примкнуть к его секте или Церкви, в этом случае речь идет о нечестном использовании права на свободу совести, и, скорее всего, мы имеем дело с агрессивным прозелитизмом, осужденным всеми Церквами, вовлеченными в экуменическое движение.

Наши братья католики и протестанты — всегда желанные гости в нашей стране, где они могут свободно окормлять свою паству; но если они начинают вести себя так активно, как действовали миссионеры XIX в., то в этом мне видится предательство всех достижений экуменизма последних десятилетий. Экуменизм начинается с взаимного уважения. Сегодня христианская миссия не должна отождествлять себя с прозелитизмом, но должна проповедовать в каждой стране согласно тем традициям, которые на протяжении веков формировали в ней христианство. Соперничество и прозелитизм лишь удаляют людей от всякой Церкви; сегодня нам необходимо сотрудничество между христианами. Без этого сотрудничества, возникнет духовная смута, от которой пострадает народ, пробуждающийся к христианской вере.


Церковь и социальная справедливость


Одной из проблем, которую сегодня должны решать республики бывшего Советского Союза, стала проблема распределения собственности, разделения общества на богатых и бедных. Дикий капитализм, который внедрился на следующий же день после конца коммунизма, кажется, ведет эти страны к социальной модели южноамериканских стран, где между незначительным числом богатых и остальным населением — экономическая бездна.

Что в такой ситуации может сделать Церковь?


На самом деле ситуация в странах, вышедших из Советского Союза, не везде одинакова. Здесь, в Армении, многие социальные проблемы являются следствием существования бывшей системы или ее крушения. У нашей страны мало естественных ресурсов, кроме того, из-за конфликта в Нагорном Карабахе страна находится в состоянии экономической блокады, еще более утяжелившейся отсутствием у нас выхода к морю, поэтому наши связи с другими странами очень затруднены.

Опасность достаточно резкого экономического разрыва между богатыми и бедными существует и в Армении. Уже заметны признаки социально-экономического неравенства, которые мешают развитию общего благосостояния; боюсь, что это признаки превратно понятого капитализма. В такой ситуации Церковь, несомненно, должна нравственно ориентировать общество и брать на себя обязательство заботиться о безработных. Но эти обязательства не должны выражаться только в словесной или моральной поддержке. Мы организовали социальную церковную службу для безработных; это скромный фонд, который выплачивает небольшие денежные суммы людям, занятым какой-нибудь работой; цель фонда в том, чтобы каждый мог заработать себе на жизнь собственным трудом.

Кроме того, мы претворяем в жизнь программу добровольной помощи в государственных приютах и больницах, которые, к сожалению, находятся в плачевном состоянии. Мы разрабатываем и другие проекты по оказанию помощи инвалидам, пожилым людям и т. д. Эти проекты осуществляются, главным образом, при поддержке армянской диаспоры; большие надежды мы возлагаем на экуменические организации.

Особенно важно, что правительство и частные предприниматели нацелены на развитие местных средств производства. Наша политическая независимость должна подпитываться экономикой self-reliance, которая могла бы всем дать возможность повысить свой жизненный уровень и обрести человеческое достоинство.


Столь же драматична проблема распределения собственности в связи с новым разделением мира на два блока: на Север и Юг. Сегодня мировые богатства сконцентрированы в западной части европейского континента, а также в Северной Америке, в Австралии, в нескольких азиатских и африканских странах. Остальной мир, включая такие перенаселенные страны, как Индия, Индонезия, Пакистан, Бразилия, беден и слаборазвит:

И это является крупнейшим социальным вызовом грядущему веку.

Считаете ли Вы, что Церквам есть что сказать по этому поводу?


Да. Сегодня единство человечества должно быть в центре заботы Церкви о мире. Перед лицом неравенства, несправедливости и поляризации, которые ставят под вопрос единство нашего мира, разделенного, как в прошлом, на два блока: Восток и Запад, а сегодня — на Север и Юг, Церковь не может не возвысить свой голос и не протянуть людям руку помощи. Возможно ли, чтобы в конце двадцатого века на нашей планете еще оставались тысячи людей, умирающих от голода в слаборазвитых странах, тогда как существуют страны, называющие себя «сверхразвитыми»? Как это может быть, чтобы страны, накопившие огромные богатства, не делились с теми, кто испытывает острую нужду в жизненно необходимом?

На протяжении нашего столетия много говорилось о правах человека, но очень мало — об его долге, его обязанностях, как это давно заметил Солженицын. Развитое общество, в котором отсутствует чувство долга перед бедными, нуждающимися, — бесчеловечно. Я думаю, что в своей проповеди об истине Церковь должна проводить идею экономического равенства человечества.

Нам необходимо вновь открыть для себя диаконию. Действительно, Церковь призвана в полной мере выразить служение Христово, заключающееся не только в проповеди и молитве, но также в заботе о конкретных нуждах народа. В связи с этим весьма примечателен тот факт, что в армянском тексте Библии слова «добрый Пастырь», которыми Христос называет Себя в Евангелии от Иоанна (Ин 10, 11 и 14) переданы как «мужественный Пастырь»: это хорошо выражает активный характер действий этого Пастыря, который не боится волков и готов жизнь Свою отдать за овец, отправиться на поиски пропавших и непрестанно заботиться о них...


Христианский коммунизм?


Вы говорите об экономическом равенстве... Но Вам хорошо известно, что вот уже более ста лет как эту идею провозгласили и повсюду распространяли идеологи коммунизма. Коммунизм как политическая система уходит, кажется, с авансцены нашего мира. Не думаете ли Вы, что в следующем веке именно Церкви предстоит добиваться осуществления идеи экономического равенства?


Прежде всего, я хочу подчеркнуть, что равенство, о котором всегда говорили коммунисты, никогда не существовало в странах с коммунистическим режимом...

То, что я называю равенством, не нужно понимать как экономическую уравниловку: всегда одни люди будут работать больше других или они будут более способны и изобретательны, чем другие, следовательно, у людей будет разный жизненный уровень. Речь, скорее, идет о свободном, спонтанном распределении, которое, однако, может быть и организовано. Всеобщее равенство в христианском смысле означает единство и общение наций, рас и культур, единство, которое соответствует замыслу Божию о человечестве. Для меня вопрос равенства — это вопрос справедливости.


Коммунизм как учение отрицал саму идею Бога, пытаясь достичь равенства помимо Бога. Однако, каким бы парадоксальным это ни казалось, глубинные корни коммунистического идеала равенства находятся в христианстве. Деяния апостолов свидетельствуют, что все имущество иерусалимской общины находилось в общей собственности, и верующие распределяли между собой все, чем располагали, при этом каждый получал средства по своим потребностям... Не кажется ли Вам, что и теперь может существовать нечто вроде «христианского коммунизма»?


Слово «коммунизм» настолько отягощено отрицательным смыслом, что я не хотел бы ставить рядом эти два слова. То, о чем Вы говорите, касается первоначальной Иерусалимской Церкви, структурно еще не оформившейся маленькой общины, в которой взаимная любовь ее членов с каждым днем все более их объединяла. С распространением христианства конкретная форма распределения благ изменилась. Сегодня, к сожалению, мы не всегда наблюдаем в Церкви эту духовную атмосферу живой общины, в которой распределение средств происходило бы подобным образом. Но, хотя конкретные формы этой практики могут быть различными, дух у нас должен быть тот же, что у первых христиан: мы должны прийти к тому, чтобы свободно делиться с нуждающимися.

Я думаю, что в современном, технически столь высоко организованном обществе нужно найти более эффективные способы для аналогичного распределения средств. Делиться с ближним — в этом источник счастья, именно того счастья, которого так недостает нашей эгоистической I цивилизации. Мы стали индивидуалистами, и Церковь должна реагировать на эту тенденцию — прежде всего, на собственном примере учить нас умению делиться с ближним. Долг совести заставляет меня сказать, насколько я счастлив видеть, как, благодаря Всемирному Совету Церквей, а также некоторым благотворительным организациям Католической Церкви, таким, как международная организация Каритас и другие, это распределение благ приобретает все больший вес в экуменических контактах.


Прогресс и новые проблемы


Научно-технический прогресс ставит перед Церквами новые вопросы нравственного порядка. Например, проблема биоэтики. Не так давно шотландские биологи, произведя манипуляции с генетическим кодом одной живой клетки, создали точную копию овечки.

Сегодня наука способна «конструировать» растения и животных в лаборатории. Возможно, завтра она сможет таким же образом проектировать и создавать «на заказ» человеческие существа с четко заданными характеристиками: цвет глаз и волос, и, возможно, характер, вкусы... Что Вы об этом думаете?


Я настроен резко отрицательно к подобным манипуляциям в сфере человеческой жизни. Жизнь, дарованная нам Богом, — это величайшая тайна творения. Превратить человека в промышленный или лабораторный продукт — значит глумиться над священным смыслом человеческой жизни. Я не знаю, сможет ли однажды наука с помощью клонирования или другими способами «производить людей», но, на мой взгляд, нужно отказаться от этих экспериментов. Я считаю, что законодательство должно положить предел подобным исследованиям.

Ведь речь в данном случае идет о смысле человеческой жизни: если человека можно производить или создавать подобным образом, то он из субъекта превращается в объект. Свобода научного исследования не может противоречить той свободе, которая дана человеку вместе с безвозмездным даром жизни, исходящим от Бога. На мой взгляд, генетическое манипулирование открыто противостоит воле Божией. Если оно будет применено к человеку, то завтра мы столкнемся с непреодолимыми проблемами, которые нам даже трудно представить.

Полное отсутствие моральных принципов обусловлено тем, что человек смотрит на жизнь как на свою собственность, как на свое частное дело.


Чрезвычайно насущная проблема, стоящая сегодня перед нашим миром, — это проблема экологии. Уже подсчитано, что если в ближайшие десятилетия загрязнение атмосферы будет продолжаться с той же скоростью, то температура на поверхности Земли повысится на несколько градусов, что приведет к таянию антарктического льда. В результате множество прибрежных районов будет затоплено, а с географической карты мира исчезнут целые страны...

К загрязнению атмосферы надо добавить непрерывную вырубку лесов (например, уничтожение лесов в бассейне Амазонки), истощение почв, превращение в пустыни обширных районов планеты, истребление многочисленных видов животных, загрязнение морей, отравление подземных вод из-за использования химических продуктов в сельском хозяйстве...

В целом, сегодня человечество подошло к той точке, когда возникла опасность уничтожения планеты.

Что может сказать Церковь по поводу этого коллективного самоубийства?


Сначала я хотел бы сказать, что картина, которую Вы только что нарисовали, кажется мне слишком мрачной, даже немного апокалиптичной!... Я прекрасно осознаю, что Вы основывались на научных данных; но Бог, Творец и Властитель мира, всегда может спасти Свое творение. Не знаю почему, но я уверен, что будущее не так мрачно, как утверждают некоторые экологи.

Но вернемся к вашему вопросу. Церковь должна совершенно ясно и открыто проявлять свою заботу о Божием творении, частью которого мы все являемся. Манипуляции с тварным миром, насилие над природой — все это совершенно очевидно противоречит воле Божией. Наш прогресс ведет нас к повторению греха Адама — мнить себя богами, хозяевами и властелинами Вселенной.

Бог создал мир, поручив его человеку, который, с помощью науки и техники, может использовать естественные ресурсы, но при этом он не должен растрачивать их бездарно. Экологическая проблема — действительно, одна из наиболее серьезных проблем нашей эпохи. Я очень рад, что сегодня некоторые государства осуществляют более твердую экологическую политику, чтобы ограничить загрязнение окружающей среды. Но не следует забывать, что для бедных стран это нелегкое дело. И, так как угроза достаточно серьезна, я думаю, что мы должны умножить усилия, чтобы остановить загрязнение и вообще любое насилие человека над природой.

Лично я перед лицом грядущей экологической катастрофы сохраняю внутреннее спокойствие, так как уверен, что мир остается в руках Божиих. Бог по любви Своей поможет нам осознать наш грех против Его творения — мира природы.


«Я согрешил против природы...»


Вы говорите о грехе: сегодня, возможно, появляются новые, «антиэкологические грехи». Загрязнять воду в реке, быть причиной лесного пожара или просто бросить окурок на улице грех ли все это?


Я думаю, что да. И грех этот в отсутствии ответственности по отношению к природе, в нежелании отвечать добром на то добро, которое сделал Бог, подарив нам Свое творение. Любое действие, которое вредит естественной среде — морю, воде, атмосфере — направлено против творения Божия. Возможно, однажды к списку грехов, перечисляемых у нас во время исповеди, будут добавлены слова: «Я согрешил против природы — источника нашей жизни и нашего счастья».


В последнее время Церкви как бы «открыли» для себя экологию. Начиная с Европейской Экуменической Ассамблеи в Базеле в 1989 году, одной из целей экуменического движения, кажется, становится забота о творении. В действительности, первоначальное значение греческого слова oikoumene, от которого произошло выражение «экуменизм», означает весь обитаемый мир, все человечество в целом: как будто здесь содержится намек, что продолжение жизни на нашей планете зависит от общих усилий всех христиан...


Мне нравится Ваша мысль, и мне трудно не согласиться с Вами. Проблемы экологии, действия по защите природы также входят в поле деятельности экуменизма, потому что в этих вопросах я не могу представить наличие каких-либо разногласий между Церквами; напротив, эта общая забота могла бы немного сгладить остроту догматических расхождений! Церкви должны с новой силой говорить о долге христиан перед природой, так как творение поручено человеку Богом, чтобы он, человек, охранял его, а не манипулировал им по своей прихоти.

К счастью, Церкви уже начали осознавать это. Например, Всемирный Совет Церквей занялся углубленным изучением смысла творения и его связи с миром на земле и справедливостью. По этой проблеме проводились многочисленные международные встречи.

Папа Иоанн-Павел II в своих энцикликах и, в частности, в энциклике Veritatis splendor, посвященной теме человеческой жизни, часто касался этой проблемы.

Когда Вселенский Патриарх Варфоломей I находился с визитом здесь, в Эчмиадзине, мы много об этом говорили, и я внимательно следил за работой экологических конференций, которые он организовал в Константинополе и в Халки с участием представителей многочисленных Церквей, а также принца Филиппа, герцога Эдинбургского, президента Всемирного фонда защиты природы. Последняя из этих конференций, проходившая на борту парохода, была посвящена проблеме загрязнения черноморского региона; меня на ней представлял армянский епископ.

Итак, видны конкретные признаки того, что Церкви и весь экуменический мир всерьез занимаются проблемой сохранения природы. Думаю, что в будущем эти экуменические действия приобретут еще больший размах и принесут более ощутимые результаты.


Церковь и культура


В истории армянской культуры Церковь всегда играла главенствующую роль. Армянская культура пропитана христианской верой. Многие выдающиеся личности вашей культуры были церковными деятелями. Начиная со святого Месропа Маштоца, который изобрел армянский алфавит, и Католикоса Саака переводчика Библии, литургических и патристических текстов, стоящего у истоков золотого века вашей литературы, — и вплоть до возрождения армянской литературы в восемнадцатом веке, которое связывают прежде всего с творчеством армянского католика-бенедиктинца Мхитара.

Каковы сегодня отношения Армянской Церкви с национальной культурой?


Наша эпоха столь же непохожа на пятый век, сколь и на восемнадцатый. И оба эти века, в свою очередь, весьма несхожи между собою. Роль отца Мхитара и братьев мхитаристов в пробуждении армянской культуры очень велика, но нельзя приписывать весь культурный ренессанс этой эпохи одному лишь движению мхитаристов. В восемнадцатом веке были и другие активные в культурном отношении монастыри в Армении и особенно в Константинополе. Кроме того, если в XVIII в. началось возрождение армянской литературы, то настоящий ренессанс произошел в XIX в., когда у нас расширились связи с западной культурой.

В XIX в. миряне стали активнее участвовать в культурной жизни страны, что, впрочем, не уменьшило вклада Церкви в армянскую культуру, потому что монастыри в Армении, в Тбилиси, в Константинополе — везде, где жил наш народ, вопреки всем перипетиям истории оставались важными культурными центрами.

Сегодня, после падения советского режима, Армянская Церковь стремится принимать непосредственное участие в развитии культуры. Я с радостью наблюдаю за постоянно растущими усилиями, направленными на приобщение мира культуры к духовным ценностям.

Думаю, что сегодня секуляризм и в Армении занял господствующее место. Прикладные науки, технология, промышленность породили тот материализм, который в основном определяет психологию нашего общества потребления. Культура сегодня лишена своих традиционных ценностей, поэтому вклад Церкви в культуру должен состоять в том, чтобы помочь ей вновь открыть для себя духовные сокровища.

Сегодня много говорят об инкультурации: христианская вера должна выражать себя в рамках конкретной национальной культуры. Но инкультурация — это всегда движение в двух направлениях, проблема взаимопроникновения, синтеза, встречи Благой Вести и человеческого творчества. Церковь не может игнорировать или проходить мимо крупнейших достижений науки, которая помимо всего прочего оказывает большую помощь созданиям Божиим. Вопрос в том, чтобы понять, как привить этой культуре понятие духовной значимости человека и избежать превращения человека в машину, что приведет к духовному обеднению человечества. Общая цель религии, науки и культуры во всестороннем развитии человека, включая его интеллектуальные, материальные, духовные и нравственные возможности.


Инкультурация и общество потребления


Вы говорите об инкулътурации и секуляризме. Прекрасным примером инкулътурации, без сомнения, является труд Отцов Церкви, совершенный в первые века христианства: они сумели выразить христианское благовестив в категориях греческой философской мысли. Сначала Церковь отстаивала себя перед лицом светской философии, но в эпоху святых Отцов ей удалось создать новый синтез: ничего не изменив в христианском учении, она нашла для него новое выражение.

На протяжении своей истории Церковь не раз противостояла светской мысли (например, гуманизму в конце Средневековья или рационализму в эпоху Просвещения) и сумела, тем или иным образом, преодолеть эти кризисы. Любая культура развивается во времени, поэтому инкультурация состоит не только в том, чтобы вобрать в себя культурные ценности определенного народа, но также и ценности конкретного века и эпохи.

Последний вызов, с которым столкнулась ваша Церковь, был связан с коммунизмом и его атеистической идеологией. Сегодня вызов бросают общество потребления и секуляризм.

Как вы будете действовать?


Говоря о новом постсоветском периоде, я хотел бы подчеркнуть две важные вещи: во-первых, мы должны заново открыть то, что имели до прихода коммунизма, то есть христианские корни нашей культуры, во-вторых, должны сохранить связь с другими культурами. Мы не можем изолировать себя от других, так как наша эпоха требует межкультурного диалога.

Но это очень нелегко. Мы только что вышли из состояния насильственной изоляции, в которой находились при советском режиме. В результате люди бросились искать то, что раньше было запрещено; они стали неразборчивы и утратили способность к выбору. Перед нахлынувшим потоком продукции западной культуры люди не способны отделить пшеницу от плевел. Церковь, государство, диаспора и все наши друзья не-армяне, желающие нам помочь, должны, я думаю, приложить усилие, чтобы выявить истинные ценности в этот переходный период серьезнейшей нравственной смуты.


Так называемый «западный» образ жизни, который сегодня пришел в бывшие социалистические страны, является на самом деле псевдокультурой общества потребления, которая унифицирует и уравнивает все культуры. На Западе, где это явление формировалось медленно, люди успели выработать некий иммунитет против этой эпидемии, в то время как здесь они не могут себя защитить. Этот феномен сопровождается пробуждением национализма: чтобы защитить свою национальную идентичность, люди замыкаются в собственной культуре.

Вы, напротив, говорите об открытости и о межкультурном диалоге. Как преодолеть этот национализм экстремистского толка?


Прежде всего, в национализме необходимо видеть и позитивную сторону. Человеческие существа не рождаются без прошлого, они наследуют ценности своей истории. Я вспоминаю одно выражение Эдуарда Валадюра, бывшего французского премьер-министра, который сказал: «Франция — это не творение природы, она — творение истории».

Как это справедливо по отношению к Армении! Мы, армяне, очень дорожим чувством принадлежности к своей национальности, которая подвергалась опасности не только во времена коммунистического режима, но и на протяжении всей нашей долгой и трудной истории.

Однако чувство национальной идентичности не должно вести к сознанию собственной исключительности. В моем понимании национализм не имеет ничего общего с тем фанатизмом, который превращает собственную нацию в идол. Я понимаю национализм как осознание принадлежности к своей национальности, что не предполагает прекращения отношений с другими нациями. Напротив, любая национальная идентичность нуждается в общении с другими, чтобы избежать самоудушения.

Я думаю, в настоящий момент Армения переживает период национального пробуждения и многочисленных культурных контактов с остальным миром. Гармоничное сочетание этих двух процессов обещает принести богатые плоды.


Иисус Христос — первый представитель секуляризма


Я хотел бы вновь обратиться к понятию секуляризма. Мы говорили о том, что в ходе своей истории Церковь переживала не один кризис.

В конечном счете, секуляризм, на который жалуются все Церкви, так как он отрицает Церковь и все сакральное, возможно, не только отрицательное явление, но новый вызов для всего христианства...

Не сможет ли этот самый секуляризм помочь нам обрести духовные ценности очищенными от налета клерикализма прошлых времен?


Во-первых, спросим себя, как мы понимаем и оцениваем то, что называем материальным. Надо преодолеть старое разделение мира на материю и дух, которое все еще остается главенствующим. Мы, христиане, должны видеть в материи творение Божие. Кто-то сказал, что «культура — это прорыв духа в материи».

Во-вторых, необходимо различать в таком сложном явлении, как секуляризм, то, что может быть положительным и полезным и что неприемлемо и ведет к отрицанию любой трансцендентности. Если секуляризм состоит в признании ценности всех аспектов человеческой жизнедеятельности в мире наряду с существованием сакрального, тогда одним из предшественников этого секуляризма был Иисус Христос. В Его учении мы не находим никакого противопоставления мирского сакральному, поскольку все проявления человеческой жизни были для Него одинаково важными. Он засвидетельствовал это Своим присутствием на свадьбе в Кане Галилейской, а также тем, что разделял все тяготы и радости Своего народа...

С другой стороны, эта правильная тенденция может переродиться, если утверждается значимость лишь посюсторонних вещей; преувеличение материального мира приводит к исключению Бога из человеческой жизни. Некоторые из наших современников думают: «Бог нам не нужен, так как мы достигли такого прогресса, что не потерпим какой-либо зависимости от Высшего Существа». Я думаю, что такой преувеличенный секуляризм не стал источником счастья для человечества. Но именно в этом отрицательном результате благотворный вызов для Церкви, вызов, к которому мы должны отнестись со всей серьезностью.


ГЛАВА IX. ЭКУМЕНИЗМ

Благоразумный разбойник и догматизм


«Вне Католической Церкви нет спасения», — говорится в католическом катехизисе начала века. «Вне нашей Церкви нет спасения» — повторяют сегодня многие православные. Зависит ли вечное спасение от того, к какой Церкви принадлежит человек?


Я думаю, вопрос в том, что мы понимаем под «спасением». Если мы называем нашего Учителя Иисуса Христа Спасителем, это означает, что Он свободно и безвозмездно дарует спасение всем, кого удостаивает Своего дара. Вспомним благоразумного разбойника, распятого рядом с Иисусом, который понял, что Иисус обвинен несправедливо, и просил Его: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» Он признал в личности Христа Божественное присутствие, и Иисус, обратившись к нему, ответил: «Ныне же будешь со Мною в раю». Это говорит нам о том, что спасение — Божественное действие, а податель спасения — Сам Спаситель.

Между тем, выражение «вне Церкви нет спасения» имеет определенный смысл и, несомненно, очень важный, если рассматривать Церковь не в узком смысле, относя ее к той или иной конфессии, а как Мистическое Тело Христово. Это выражение означает, что, так сказать, «обычный» путь спасения лежит через Церковь, основанную Самим Христом именно для спасения мира. Но Господь трансцендентен Своему творению: Он Всемогущий Бог и Бесконечная Любовь, Он остается над Церковью, не ограничивая спасение оградой Церкви. Таким образом, спасение, будучи призванием, миссией и функцией Церкви, никак не является ее исключительной прерогативой. Мы не должны ограничивать Бога или заменять Его в определении критериев и условий спасения. Милость Божия преизбыточествует, она может коснуться и тех людей, которые находятся вне существующих Церквей.

Вам известны слова апостола Павла: «Если устами твоими будешь исповедовать Иисуса Господом и сердцем твоим веровать, что Бог воскресил Его из мертвых, то спасешься» (Рим 10,9). Верить, что Бог воскресил Иисуса из мертвых, означает веру в Воскресение. Вот критерий спасения, связанный с верой, а значит и с Церковью как Мистическим Телом Христа, но не с той или иной христианской традицией, ибо исповедание веры, что Иисус есть Господь и что Бог Его воскресил, является общим для всех христиан.

Без веры в Воскресение не было бы Церкви; Церковь родилась из этой веры, Церковь же была и первым очагом ее зарождения. Но и вера, в свою очередь, нуждается в Церкви, так как — и я уже говорил об этом много раз — вера христианская не есть некое абстрактное учение, но жизнь, которая должна воплотиться в общине, в Церкви. И в этом смысле можно действительно утверждать: «Вне Церкви нет спасения».


Возможно, такое исповедание веры в Воскресение было у упомянутого Вами благоразумного разбойника, так как он признал, что Иисус войдет в Свое Царство.


Несомненно. Возможно, его вера была только интуитивной, но он абсолютно точно почувствовал, что этот человек, распятый рядом с ним, и есть Спаситель.

Я бы хотел вспомнить здесь одного армянского богослова, жившего в V в., который сказал: «Каждый солдат, отдавший свою жизнь за веру, являл собой Церковь».


А что вы думаете о позиции христиан, которые убеждены, что вне той конфессии, к которой они принадлежат, нет спасения?


Им ничего не остается, как ждать Второго Пришествия... Я не одобряю такой узкий и, как мне кажется, эгоцентрический догматизм. Я думаю, что каждый из нас может указать другим путь спасения, который предлагает его Церковь, но невозможно исключить того, что Бог способен призвать человека там, где Он хочет, и как Он хочет. Иначе мы имеем дело с духовным высокомерием людей, которые стремятся стать учителями и судьями своих близких, а не их слугами, то есть они сами хотят занять место Высшего Судьи. Я никогда не одобрял позицию людей, уверенных в том, что они спасутся; Бог — Господин спасения, и эта абсолютная истина не должна подвергаться сомнению.


Экуменизм и экуменическое движение


Может быть, слово «экуменизм» нуждается сегодня в более точном определении: для многих оно приобрело негативный оттенок, другие вовсе стараются не употреблять его. Существует экуменизм внешний, заключающийся в установлении дипломатических отношений между Церквами, экуменизм символических жестов и экуменизм богословского диалога...

Что такое для Вас экуменизм?


Для меня экуменизм — явление глубоко духовное: это одно из измерений самой сущности нашей христианской веры. В 17-й главе Евангелия от Иоанна совершенно ясно засвидетельствована воля Господа нашего Иисуса Христа: «Отче, да будут все едино... Да будут они едино... да уверует мир, что Ты послал Меня». Это не случайное пожелание, так как подлинность христианской веры тесно связана с определенным свойством церковной жизни: проявляется ли в ней дарованное нам Христом единство, то единство, которое и есть сама жизнь Святой Троицы.

Если под словом «экуменизм» мы понимаем постоянный поиск путей для исполнения этой воли Бога, в этом случае экуменизм является задачей, стоящей перед всеми Церквами и каждым христианином. Таким образом, экуменизм становится неотъемлемой частью понятия Церкви, так как единство — это само средоточие жизни и деятельности Церкви.

Далее следует различать экуменизм как таковой и экуменическое движение, имеющее ту или иную конкретную цель. В экуменическом движении (я имею в виду Всемирный Совет Церквей, а также другие организации) мы стараемся всеми силами сделать поиск единства главной темой наших богословских размышлений и наших совместных действий.

Конечно, были в экуменическом движении такие события и формы его выражения, которые не всегда соответствовали подлинному духу экуменизма. Но здесь — как со святостью, к которой призван каждый христианин: невозможно достичь вершины, случаются падения; так и на пути экуменизма бывают отступления, но они не ставят под сомнение суть самого процесса. На пути к полному единству Церквей имеются препятствия. Но никогда не нужно отчаиваться; надо вести постоянный диалог, общаться, несмотря на все трудности. Несомненно, что стремление к единству — это задание, императив, полученный от Господа, и, несмотря на нашу человеческую несостоятельность, на все наши недостатки и слабости, мы никогда не должны от него отрекаться.


Единство и любовь


Вы говорите о единстве. Изучая Вашу биографию, я понял, что единство — это движущая сила Вашей жизни. Как епископ и Католикос вы трудились для объединения двух Католикосатов, чтобы положить конец отчуждению, длившемуся столь долгое время. В конфликте, разрывавшем на части Ливан, Вашу вторую родину, вы много раз призывали все этнические группы к единству. Как одно из главных действующих лиц экуменического движения, Вы добиваетесь единства между Церквами. Как Католикос Всех Армян Вы символизируете единство диаспоры с Родиной. Чем для Вас является единство?


Единство — это духовная реальность, сила, имеющая как бы три полюса: во-первых, единство — это отношения с Богом, основанные на верности; во-вторых, наши взаимоотношения с другими, теми, кто исповедует одного и того же Христа; в-третьих, верность самому себе. Любовь, это прекрасное чувство одного человека к другому, в первую очередь есть принадлежность к Единому Началу, Которое и есть Бог. Это вопрос бытия: если Бог есть любовь, как нам говорит Священное Писание, мы также должны быть любовью, отражением Божественной сущности. Но любовь не признает разделения, она — противоядие от разделения.

Вот почему я считаю, что если поставить превыше всех богословских, интеллектуальных, культурных и других соображений значимость этой всеобъемлющей любви, то есть наше отношение к Богу, к другим и к самому себе, то становится возможным любой диалог. В экуменизме важно именно проявление этой любви, а не обмен богословскими мнениями. Говоря об этом, я вовсе не хочу преуменьшить значение богословских бесед, межцерковных встреч или совместных действий. Но если все элементы, составляющие сущность экуменизма, не мотивируются, не питаются и не исходят из любви, они не смогут принести плоды.

Я сам себе задаю главный вопрос: какой силой Иисус завоевал сердца Своих учеников? Прежде чем покорить их Своим учением, Он привлек их силой Своей любви, которую излучала Его Личность. Первые христиане, мученики распространяли веру своей любовью.


Бог есть Любовь, учит нас святой апостол Иоанн; Бог, Единый в трех Лицах, есть единство. Именно благодаря любви сущности Бога — Его единство не становится монолитом. Вот что должно было бы стать методологическим направлением в поиске единства, являющегося целью экуменизма.

Дьявол — «обвинитель, клеветник» — так переводится с греческого слово diabolos, прежде всего тот, кто разделяет, разрушает то, что было единым: таков этимологический смысл глагола diaballein, от которого и произошло это существительное...


То, что вы сказали, очень важно: недостаток света, который мы ощущаем, мрак как недостаток любви и единства — это, действительно, действия «разлучителя». Человеческая история полна ошибок и заблуждений. Тот, кто хочет ступить на путь экуменизма, должен оглянуться на историю, отчетливо представляя себе, как и когда наши отцы стали терять эту любовь, разрушая единство; но после признания этих ошибок надо стремиться к воссоединению. Осмыслив разделение, выявив его исторические причины, мы неизбежно придем к восстановлению разрушенного или потерянного: к единству в любви. Зло разделения должно быть уничтожено, побеждено и устранено любовью, которая есть источник всех благ.


Что нас объединяет


Как сказал о Вас Иоанн-Павел II, Вы — «один из родоначальников экуменизма». Как Вы начинали Вашу экуменическую деятельность?


Я вступил в экуменическое движение с первых дней своего диаконского служения, будучи еще студентом. Я следил за зарождающейся духовностью экуменизма, которая, например, исходила от лионского аббата Кутюрье. В 1955 году я был первый раз на экуменическом собрании лидеров студенческих христианских движений на Ближнем Востоке. Я вспоминаю о великом деятеле экуменического движения — Вильяме Виссер'т Хуфте (одном из создателей Всемирного Совета Церквей), которого считаю моим духовным отцом. Своим пророческим духом он предвидел возрождение древних Восточных Церквей и всячески подбадривал молодых священников и богословов из мирян, принадлежащих к Православным Церквам. В воспоминаниях, опубликованных в Англии, он ссылается именно на это собрание молодежи в Бейруте: «День возрождения готовился в самых древних христианских Церквах». Кроме того, я был знаком с отцом Георгием Флоровским, профессором Аливизатосом, отцом Конгаром, кардиналами Беа и Виллебрандсом... Эти выдающиеся личности — представители истинного экуменизма — значительным образом повлияли на мое мышление, мое служение и жизнь.

Поскольку вы спрашиваете о моих первых шагах в экуменизме, я расскажу вам об одном случае, о котором нигде не писал и который сильно повлиял на мою деятельность по объединению Церквей. В 1961 году монсеньор Виллебрандс, который тогда еще не был кардиналом, прибыл в Антелиас для переговоров с тогдашней главой нашей Церкви, с великим Католикосом Зарехом I, наделенным особым экуменическим духом. Он очень осторожно задал нашему Католикосу примерно такой вопрос: «Если бы Папа созвал Собор в Ватикане и пригласил представителя от Вашей Церкви, согласились бы вы в нем участвовать?» И наш Католикос, не раздумывая, ответил: «Когда человек приглашает к себе родного брата, разве он будет сомневаться в том, что брат не придет?» Так он ощущал единство. Затем он добавил: «Если мы сформулируем Евангельские поучения в ста положениях, — не думаете ли Вы, что по поводу девяносто девяти из них наши мнения совпадут? Однако, к несчастью, мы чаще говорим о том единственном пункте, по которому расходимся, забывая о том, как многое нас объединяет...» И он указал на стену перед собой: «Если бы на этой абсолютно белой стене мы обнаружили маленькое черное пятнышко, мы бы забыли о белизне стены и говорили только об этом пятне...»

И я понял, что сегодня мы, наоборот, должны посмотреть на то, что нас объединяет. Для меня это и есть настоящая стратегия экуменизма, если так можно выразиться, которая поможет нам войти в третье тысячелетие.


Но как все это воплотить в конкретные дела, с чего начать?


Я уже говорил, что по замыслу Христа Церковь едина, и, несмотря на все наши разделения, это единство остается. Единство христиан существует, у нас нет необходимости искать его где-то вовне, оно уже в нас: у нас одно Евангелие, и мы все следуем за Христом. Однако это духовное, мистическое единство Церкви, которое мы все исповедуем в Символе веры, должно найти внешнее выражение в жизни различных Церквей — такова задача экуменизма.

И здесь первая роль отводится общей молитве. Взаимный диалог, совместные исследования, общие дела составляют подлинное содержание экуменического движения. Главными являются не встречи глав Церквей и иерархов или бесконечные консультации, комиссии, конференции и т. д., но, прежде всего, — открытость христиан друг к другу. Именно на это обращал внимание отец Конгар в своем духовном завещании. Я очень часто вспоминаю о нем. Когда я был наблюдателем на II Ватиканском Соборе, он не раз говорил мне, что экуменизм для него не церковная политика, но призвание, неотделимое от Церкви, подлинное проявление нашей христианской веры.


Православие и экуменизм


Вы отметили различие между экуменизмом как стремлением к единству, которое должно быть присуще всем Церквам и всем христианам, и конкретными проявлениями экуменического движения, которые не всегда соответствуют его целям. К сожалению, это различие не для всех ясно, что и порождает недоразумения.

В последнее время в Православных Церквах отмечается некоторая настороженность по отношению к Всемирному Совету Церквей (ВСЦ) и к экуменизму в целом. Многие православные считают экуменизм грехом. В Москве на книжных прилавках многих храмов можно купить брошюру под названием: «Экуменизм путь, ведущий в погибель». Толчком к выходу Грузинской Церкви из ВСЦ послужило письмо группы монахов, адресованное Патриарху Илие, где экуменизм назывался «ересью всех ересей». Как Вы можете объяснить это неприятие экуменизма, а подчас и страх перед ним некоторых православных кругов?


Прежде всего, я хотел бы отметить, что отрицательное отношение к экуменизму встречается не только среди Православных Церквей. Мне известно, какова реакция на экуменизм в некоторых кругах Римско-Католической Церкви. Я лично слышал, как один католический епископ в Америке сказал: «Надо уничтожить то, что сделал II Ватиканский Собор»; кроме того, вы знаете о направлении монсеньора Лефевра. И в некоторых протестантских кругах существуют радикальные евангелические движения, отвергающие экуменизм. Такая реакция встречается в каждой Церкви.

Что касается Православных Церквей, здесь я вижу две основные причины этого неприятия. Во-первых, во многих Церквах, членах Всемирного Совета Церквей, в области богословия и этики наблюдаются тенденции и движения, характеризующиеся крайним либерализмом, что идет вразрез с нашей традицией и, по нашему мнению, вступает в противоречие с учением Христа. Православные христиане не могут подвергать опасности полноту православной христианской веры, которую они сохранили ценой своей крови.

Во-вторых, я думаю, что мы недостаточно работали внутри каждой Православной Церкви, чтобы разъяснить нашим верующим подлинный смысл и истинную сущность экуменизма. Я хочу сказать, что результаты, достигнутые экуменическим движением, не были адекватно интерпретированы и изложены нашими Церквами, и поэтому они не доходят до народа, до верующих; ведь экуменическая деятельность совершается не где-то в Женеве, Нью-Йорке, Кентербери или Риме, но внутри каждой Церкви.

Кроме того, некоторым православным верующим экуменическая деятельность представляется чем-то вроде внедрения протестантизма в лоно православия. Представьте себе, что один священник Русской Православной Церкви, который был очень активно вовлечен в экуменическое движение, сказал мне как-то в Женеве, что некоторые его прихожане смешивают слова «экуменизм» и «коммунизм»...

От подобного невежества надо избавляться.


Одно из главных действующих лиц экуменизма в Европе, Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, сказал в Граце, что «понятие экуменизма в сознании большинства наших людей означает нечто очень опасное и абсолютно неприемлемое».


Я хорошо его понимаю и думаю, что необходимо формировать сознание наших людей, развеять этот страх и недоверие. Недавно я сказал своему другу, Конраду Райзеру, Генеральному секретарю Всемирного Совета Церквей, что мы должны придать новый импульс пастырской экуменической деятельности: необходимо разъяснять сущность экуменизма нашим верующим на приходах, в епархиях. Экуменизм все еще остается уделом избранных, он еще не затронул всей Церкви; вот почему необходимо сделать его близким народу. Нужно объяснять, что экуменизм абсолютно не чужд нашей христианской традиции, так как все Православные Церкви имеют и опыт экуменического диалога, и выдающихся его деятелей.


Экуменическая Армения


Так как я должен ограничиваться рамками моей Армянской Церкви, я хотел бы подчеркнуть, что она, без сомнения, одна из наиболее открытых и экуменически настроенных Восточных Церквей. Я долго изучал этот аспект истории нашей Церкви и написал небольшое эссе под названием «Киликия или экуменическая Армения», опубликованное в Париже французским Национальным центром научных исследований в книге Киликийское царство; недавно я сделал доклад на эту тему в университете Мартина Лютера в Галле-Виттенберге и постарался показать, что на протяжении всей нашей истории, начиная с V в., дух экуменизма никогда не покидал христиан Армении. В различные эпохи у нас были братские отношения с Церквами Сирии, Александрии, Антиохии, Кесарии Каппадокийской, Константинополя и Грузии, а также после крестовых походов — с Римско-Католической Церковью. Это показывает, что экуменизм в Армении вовсе не является чем-то недавним или привнесенным извне. Вот почему в пастырской деятельности мы должны представлять экуменизм таким, каков он есть: рожденным историей и вековым опытом Православных Церквей.

Другой причиной сдержанного отношения и даже противостояния отдельных кругов Православных Церквей к экуменизму является недостаточное обсуждение на экуменических собраниях проблем, которые бы отражали жизнь наших православных верующих. Часто эти собрания становятся похожими на заседания какого-то парламента или социологического конгресса: политические, социологические и другие проблемы, не относящиеся к собственно церковным, заняли огромное место в деятельности многих экуменических организаций. Безусловно, Церкви не могут игнорировать, как я повторял не раз в наших беседах, проблемы общества; однако мы должны подходить к их решению с четко христианских позиций, что не должно остаться незамеченным нашими верующими.

Случается, что некоторые частные проблемы отдельной Церкви или какого-то региона на Земле рассматриваются как всеобщие. Например, вопрос о рукоположении в сан женщин не имеет первостепенного значения для верующих Восточных Церквей, и нельзя требовать, чтобы мы искусственным образом решали этот частный для других Церквей вопрос под тем предлогом, что он якобы имеет универсальное значение. Для нас, православных, Всемирный Совет Церквей и все остальные экуменические организации должны отражать на своих собраниях заботу о восстановлении единства Церкви, что и является основным содержанием всего экуменического движения.

Наконец, есть и психологическая причина, объясняющая предубеждение по отношению к экуменизму, — это страх потерять свое лицо, свою идентичность. Мы имеем дело с очень щекотливым вопросом. Негативная реакция по большей части возникает вследствие страха, невыраженного явно, но имеющего очень глубокие корни. Многие православные опасаются, что участие в экуменическом движении может привести к потере нашей восточной неповторимости, нашей уникальности и даже нанести вред ортодоксальности наших Церквей.


Идентичность и инакость


Но как можно преодолеть этот страх, эту предубежденность по отношению к экуменизму?


В решении этого вопроса огромное значение имеет пастырская экуменическая деятельность. Мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы показать, что экуменизм не является изменой нашим традициям.

Очевидно, что в наших богословских размышлениях и пастырских проповедях мы должны уделять большое внимание проблеме идентичности и инакости. Я думаю, что идентичность и инакость — два способа существования, которые не противоречат друг другу. Если кто-то не знает, кто он, если он не познал себя глубоко, то он не может вести диалог с другими, он потерял себя уже в начале беседы. Я как армянин настолько укоренен в моем национальном бытии, что могу мыслить только изнутри этой категории. Но сама моя идентичность включена в контекст более широкой идентичности — той, которую я называю Христовой идентичностью. Например, когда я молюсь с православным, католиком или протестантом, я никогда не ощущаю, что как армянин я отделен от другого человека: в этой общей молитве я выхожу за пределы моей национальной идентичности, не теряя ее, а даже усиливая, ведь она расцветает в общей для нас Христовой идентичности, которая допускает признание различий, потому что они составляют часть Божественного творения.


В этой взаимодополняемости идентичности и инакости, которую вы только что проиллюстрировали, может быть, и лежит ключ к пониманию того, что единство во Христе ни в коей мере не есть единообразие.

Иногда в экуменическом диалоге единство веры понимают как «минимальное согласие» относительно фундаментальных истин христианского вероучения. Некоторые думают, что надо вернуться назад, во времена, когда христиане были едины. Это означает возвращение в XVI в., чтобы преодолеть разделение между католиками и протестантами, в XI в., чтобы упразднить раскол между западными и восточными христианами, или в V в., чтобы обрести единство с не-халкидонитами...


Часто говорят о неразделенной Церкви первых веков; но надо глубже вникнуть в значение этого выражения. Означает ли оно, что в первые века не было напряжения между Церквами, не было конфликтов, различий? С первых лет существования Церкви в ней было разнообразие мнений и даже противостояние: из Нового Завета мы хорошо знаем, что апостолы очень отличались друг от друга; даже во время земной жизни Христа они спорили о первенстве... Но различие и противостояние между ними всегда разрешались через взаимное прощение, через любовь и чувство принадлежности одному Христу. Нам надо как можно чаще с открытым сердцем перечитывать тот отрывок из 1-го Послания апостола Павла к Коринфянам (1, 10-13), из которого следует, что чувство принадлежности Христу помогает преодолевать разделения.

Святые апостолы Петр и Павел по многим вопросам думали по-разному, и Иерусалимский Собор 49 года должен был разрешить их спор, касающийся христиан, которые до крещения принадлежали к эллинистической традиции и не могли следовать традициям верующих, живших в иудейской среде. В те времена богословские споры ничуть не были легче проблем, которые сегодня стоят перед экуменическим движением.

Множество богословов и иерархов часто повторяют, что единство не то же самое, что единообразие. Единство — это чувство принадлежности всех одному Христу, Единородному Сыну Бога Отца в общении Святого Духа, всех, кто проповедует одно и то же Евангелие и свидетельствует о нем своей жизнью. Если, не теряя различий, можно сохранить это чувство общей принадлежности Господу, значит единство реально. Существование различных нюансов в выражении общей христианской веры законно.


Говоря это, Вы присоединяетесь к Папе Иоанну-Павлу II, который в своей книге «Переступить порог надежды» говорит, что «Род человеческий должен достигнуть единства через множественность; он должен учиться быть единой Церковью, сохраняя все разнообразие форм мышления и деятельности, культур и цивилизаций».


Моменты славы и моменты кризиса


Но возвратимся к объективным трудностям, существующим сейчас в связи с участием Православных Церквей в экуменическом движении, прежде всего, в ВСЦ. Как их преодолеть? Каким мог бы быть у экуменизма путь, альтернативный ВСЦ?


Я думаю, что единственным путем разрешения этих проблем был и остается диалог. Нет безнадежных или непреодолимых ситуаций. Я убежден, что для разрешения больших расхождений не существует другого средства, кроме диалога, основанного на взаимном уважении и терпении, которые Иисус проявлял ко всем.

Экуменизм — это общее движение к единству, и надо сделать все возможное, чтобы сохранить это общее устремление... Не надо говорить о различных «экуменизмах», так как есть только одна забота о единстве Церквей, которая находит свое выражение в действиях различных организаций. И только в таком контексте надо смотреть на ВСЦ, который к тому же является самой представительной экуменической организацией на мировом уровне. Итак, вместо того, чтобы теоретизировать о возможных альтернативах ВСЦ, я думаю, надо углубить и усилить диалог о природе и значении участия православных в экуменическом движении.

Сегодня ВСЦ вовлечен в процесс осмысления и определения своих позиций, целей и своей структуры. Эта работа началась вместе с православными, и я надеюсь, что будут, по крайней мере, и католические наблюдатели, чтобы диалог был более полным. Мы, православные, не должны подходить с позиции страха или слабости; я думаю, что наш долг — быть неотъемлемой частью экуменического движения. Сегодняшние трудности экуменизма — это повод для переосмысления особенностей нашего православного вклада, и ради благополучия Церкви и мира мы не можем от него отказаться.


Экуменическое движение — явление нашего века. Всемирная миссионерская конференция 1910 года в Эдинбурге и Конференция 1927 года в Лозанне открыли дорогу систематическому общению между Церквами. После 2-й мировой войны большой интерес к экуменизму возник сначала у протестантов и православных. В пятидесятые годы движущей силой экуменизма стал ВСЦ, основанный в 1948 году на Конференции в Амстердаме. В шестидесятые годы Второй Ватиканский Собор и встречи Папы Павла VI с Патриархом Афинагором обозначили глубокие изменения в отношениях Католической Церкви с другими конфессиями. На протяжении семидесятых и восьмидесятых годов, вплоть до знаменательной Европейской Ассамблеи 1989 года в Базеле, углублялся межконфессиональный богословский диалог благодаря многочисленным смешанным комиссиям и экуменическим Ассамблеям. За последнее десятилетие диалог между Церквами заметно ослаб, и, кажется, сегодня экуменизм вообще переживает кризис...

Вы одно из главных действующих лиц экуменизма что Вы думаете о нынешнем его состоянии?


Я убежден, что экуменизм не стал пройденным этапом и что, несмотря на все существующие трудности, он продолжает развиваться. Сегодня экуменическое движение стоит перед вызовом. В начале века и в особенности после конфликтов, связанных со 2-й мировой войной, родоначальники экуменизма развили представление о будущем единстве, которое тогда было встречено всеобщим энтузиазмом. Затем стали развиваться богословские исследования. Если так можно выразиться, мы в этом веке пережили моменты славы экуменизма. Сегодня перед нами новые трудности. Мир изменился, мы больше не живем ни в послевоенной атмосфере, когда возник ВСЦ, ни в условиях Ассамблей в Нью-Дели, Упсале, Найроби или Ванкувере (я упомянул только те четыре, в которых мне лично посчастливилось участвовать). Мир меняется непрерывно. Как реагировать на эти изменения? Я думаю, что все Церкви, вовлеченные в экуменическое движение, должны со всей серьезностью поставить вопрос об их собственном христианском подходе в решении проблем сегодняшнего времени. Мы часто не в состоянии разрешить беды этого мира, но мы должны указать христианские пути их решения. Здесь важна именно специфика нашего вклада. Господь не разрешил всех проблем Своего времени, но даже перед угрозой Распятия Он всегда ясно проявлял Свою позицию и Свою бесконечную заботу о мире.


Шестидесятые годы были важным периодом в экуменических отношениях между католиками и православными. В 1964 году в Иерусалиме Папа Павел VI и Константинопольский Патриарх Афинагор приветствовали друг друга братским целованием в первый раз после девятивекового разделения Церквей. 25 июля и 26 октября 1967 года они вновь приветствовали друг друга целованием мира в православном соборе Святого Георгия в Константинополе и в соборе Святого апостола Петра в Риме. Взаимные отлучения 1054 года были упразднены Папой Павлом VI и Патриархом Афинагором 7 декабря 1965 года, за день до окончания Второго Ватиканского Собора.

Вы были свидетелем этих событий; каковы Ваши впечатления?


Эти действия были очень важны для экуменического движения: они оставили неизгладимый след в нашей общей истории. Лично я испытывал восторг и почувствовал себя духовно сильнее, присутствуя при историческом объятии этих двух великих пастырей в граде Божественного Пастыря — Иерусалиме. После этой исторической встречи Папа Павел VI посетил наш Армянский Патриархат в Иерусалиме, и я был переводчиком при нашем Патриархе. Упразднение анафем 1054 года стало событием, имеющим огромное символическое значение. Когда главы Церквей преодолевают догматические расхождения, это не может не отразиться на всей жизни Церквей. Но это были пророческие действия, и естественно, что для большинства верующих необходимо время, чтобы их осознать и претворить в повседневную жизнь.


Базель и Грац: разрушить стены и навести мосты


В Европе заметили большую разницу между двумя экуменическими собраниями: 1989 года в Базеле и 1997 года в Граце. Собрание в Базеле проходило накануне падения Берлинской стены, и весь континент жил в той атмосфере эйфории и оптимизма, которую породила эра Горбачева. В Граце чувствовалось некоторое разочарование. Как отметил в своем выступлении Патриарх Московский Алексий II, исторические условия в Европе усложнились, многие ожидания не оправдались. Андреа Риккарди, глава общины Святого Эгидия, отметил: «В 1989 году в Базеле перед падением стены было две Европы. На сегодняшний день стены больше нет. Но появилось множество других стен... Стены между Церквами все еще очень высоки». С другой стороны, на Собрании в Граце появилось новое действующее лицо народ, миряне: их было гораздо больше по сравнению со съездом в Базеле. Значительное количество участников было из Восточной Европы (только из одной Румынии около 1000 человек) и из традиционно католических стран (Италии, Испании), которые в прошлом почти не участвовали в экуменических начинаниях. Можно предположить, что экуменизм, испытывая определенные трудности на уровне официальных представителей Церквей, на уровне мирян становится более непосредственным, естественным...


Я не могу сравнивать две Европейские Экуменические Ассамблеи по той простой причине, что не присутствовал на собрании в Базеле.

Для меня Грац стал знамением времени. Действительно, сегодня Берлинской стены больше нет, но разрушение стены еще не означает единение. Необходимо навести мосты между Церквами. Легче разрушить стену, чем построить мост... Но Грац исполнил меня большой надеждой, потому что я увидел, что мосты уже строятся. Прежде всего, взаимодействие между Конференцией Европейских Церквей и Советом Европейских Католических Епископских Конференций было очень важным: несмотря на все трудности, это был замечательный урок братского сотрудничества. Православные, католики, протестанты — все вместе свидетельствовали о желании проявлять свою христианскую веру в этом крайне секуляризованном мире, какой является сегодня Европа. Как Вы уже сказали, в Граце особенно активно участвовали миряне, молодежь и женщины. И это уже само по себе является значительным вкладом в экуменическое движение на старом континенте. Грац свидетельствовал о жизнеспособности и важности харизматических движений. Церкви должны гораздо серьезнее относиться к людям, которые сегодня обладают вполне сформированным христианским сознанием, но нуждаются в поддержке иерархов. Поэтому собрание в Граце стало для меня многообещающим признаком будущего обновления Европы.

Кроме того, встречи молодежи, прошедшие по окончании Ассамблеи в Граце под патронажем Папы Римского, а также встречи, организованные общиной Тэзе в Париже и Мюнхене, которые собрали тысячи молодых людей, доставили мне много радости и укрепили мою веру в будущее.

Лично я все более проникаюсь убеждением, что основной задачей всех, кто хочет участвовать в деле экуменизма, является проблема наведения новых мостов между нашими Церквами, нашими традициями и культурами.


Догматические расхождения и психологические различия


Я хотел бы поговорить о частном аспекте экуменизма, а именно, о диалоге между католиками и православными. Несмотря на то, что эти две Церкви с точки зрения своего вероучения очень близки, у них общие таинства, взаимно признаваемая апостольская преемственность, общие предание и значительная часть правил церковной жизни, диалог между католиками и православными парадоксальным образом гораздо более затруднен, чем между католиками и протестантами.

Действительно ли культурные и психологические барьеры в большей степени препятствуют сближению католиков и православных, чем их догматические расхождения?


Я думаю, что история взаимоотношений между католиками и православными гораздо более долгая и запутанная, чем между католиками и протестантами. Не надо забывать, что протестантизм вышел из недр католицизма, причем относительно недавно, поэтому естественно, что протестантские и католические народы по своему менталитету и образу жизни более близки друг другу.

Как вы правильно заметили, между православными и католиками эти культурные и психологические различия гораздо глубже, чем собственно догматические расхождения. Эта ситуация прекрасно объясняет то, что в экуменическом движении называют «не-богословскими факторами разделения».

В отношениях между католиками и православными есть одна серьезная проблема, унаследованная из прошлого и остающаяся все еще очень острой, — проблема католических миссий на христианском Востоке, в результате которых появились Католические Церкви восточного обряда. Отсюда возник психологический барьер, который православному человеку трудно преодолеть. Когда эти Церкви образовались, экклезиология и направление богословской мысли как в Риме, так и везде, были отличны от сегодняшних; больше того, люди плохо знали друг друга, что создавало массу недоразумений.

Сегодня, с развитием экуменизма и благодаря большему взаимному общению, мы пришли к новому видению единства, которое не предполагает униатства. Католическая Церковь должна быть бдительна, чтобы не вернуться к старому методу превращения православных в католиков во имя единства Церкви. Отказ от прозелитизма создаст условия для проявления любви и взаимоуважения в мире, в котором вопрос стоит не об определенных формах веры, но о самой вере... Я знаю, что официально Католическая Церковь не одобряет прозелитизм и отказывается от него, как об этом открыто говорится в ее многочисленных заявлениях. Но и в наши дни можно еще наблюдать признаки, следы этого устаревшего менталитета... Стремление их устранить, чтобы выровнять дорогу к единству, должно быть обоюдным. Это может дать нам надежду, что «не-богословские факторы разделения» сойдут на нет.


Если барьер между католиками и православными не столько догматический, сколько культурный, психологический и т.д., то следовало бы прежде всего попытаться найти единство в этих областях. Сегодня одна из причин определенного кризиса в диалоге между двумя Церквами состоит в том, что экуменическая деятельность ведется в основном в области богословия. Чтобы преодолеть предубеждения, забыть былые обиды, необходимо более глубокое знакомство, взаимное общение верующих.

Я могу привести пример из моей жизни. Религиозное воспитание, которое я получил в детстве в Италии, дало мне всего лишь расплывчатое представление об остальных христианских конфессиях, как это часто случается в тех странах, где верующие какой-то одной Церкви составляют подавляющее большинство. Потом, прожив семь лет в Швейцарии и более десяти лет в России, я имел счастье познакомиться с Реформатской и Православной Церквами; это наложило на меня глубокий отпечаток, причем не только показало мне красоту этих Церквей, но и дало новый подход ко многим вопросам веры. Вот почему я спрашиваю себя, не следует ли в экуменическом диалоге между православными и католиками придавать гораздо больше значения общению верующих.


Думаю, что да. В последнее время наметился огромный прогресс в области богословского диалога. Мой экуменический опыт убеждает меня в том, что, помимо чисто богословских исследований, касающихся догматических расхождений, необходимо распространять диалог на другие сферы. Чтобы устранить препятствия психологического и исторического характера, мы должны расширить наши контакты, охватив все аспекты христианской жизни. Надо перейти от взаимопознания к доверию, чувству нашей общей принадлежности Христу, чтобы всем вместе служить Ему через служение человечеству.

Я не хочу преуменьшать важности богословского диалога: хотя наши различия и являются, главным образом, культурными и психологическими, тем не менее догматические разногласия остаются, и они должны быть прояснены на богословском уровне. Но сегодня, невзирая на догматические различия, мы должны признавать друг друга в конкретном опыте общения и выражения нашей христианской веры. Вот почему, не преуменьшая возможностей многочисленных комиссий, консультаций и богословских диалогов, не следует ими ограничивать экуменизм, так как христианская жизнь, хотя и основана на догматах, бесконечно их превосходит. Есть другие аспекты нашей веры, к которым в экуменическом диалоге мы должны отнестись гораздо серьезней, чем это было до сих пор.

Вы говорите об общении между католиками и православными; я думаю, что необходимо постоянное сотрудничество: делать общие дела, оказывать общую помощь. Вы знаете, что сказал Иисус Филиппу: «...Верьте Мне по самым делам» (Ин 14, 11). В христианской жизни дело — это тест, проверка, испытание на подлинность. Совместная деятельность Церквей и братское разделение средств между общинами — вот измерение, способное играть определяющую роль в процессе оздоровления общехристианской атмосферы.


Прозелитизм и униатство


Кажется, что за последнее десятилетие страны бывшего СССР и другие государства Восточной Европы подверглись наплыву иностранных миссионеров. Православные Церкви этих стран вновь заговорили о католическом и протестантском прозелитизме. Не принимая во внимание прозелитизм различных сект и «свободных церквей», существует ли, по Вашему мнению, сегодня в Армении прозелитизм со стороны традиционных Протестантских Церквей или Католической Церкви?


На Ваш конкретный вопрос я бы хотел ответить и «да» и «нет», и я уверяю Вас, что это не дипломатический ответ! Дело в том, что имеют место случаи открытого и явного прозелитизма, но есть и случаи, когда он как бы скрыт, то есть трудно различим.

Наши католические и протестантские братья уверяют нас, что им чужда такая политика, и у меня нет повода им не верить. Но ситуация очень сложная, и все зависит от того, что понимать под словом прозелитизм. Мы сегодня преодолеваем семидесятилетний религиозный застой, во время которого принадлежность к Церкви проявлялась не так, как прежде. Одни не могли креститься, потому что это сопровождалось регистрацией, чреватой неприятными последствиями; другие по той же причине редко посещали Церковь, кроме того, была уничтожена вся система церковных приходов. Сегодня некоторые наши братья из армянских протестантских церквей и армяно-католики считают, что эти люди, формально не принадлежа к нашей Церкви, могут быть крещены как в протестантской, так и в католической Церквах, и этот факт нельзя рассматривать как акт прозелитизма. Но лично я вижу в этом одно из проявлений прозелитизма. На самом деле существует неформальная принадлежность к той Церкви, которая всегда придавала определенную форму исповеданию веры нашей нации. Практически всем армянам присуще непоколебимое чувство принадлежности к Церкви-Матери, которую они рассматривают как национальную Церковь. И не надо посягать на это чувство, настолько глубокое и сильное, что оно смогло выжить, пройдя через многовековые испытания нашей истории.

В тех случаях, когда в коммунистическую эпоху наши армянские братья — протестанты и католики — подвергались гонениям или к ним относились несправедливо, можно и должно исправлять такое положение вещей — здесь у нас нет возражений. Но не надо использовать этот аргумент ради прозелитизма, пусть и не столь явного. Я повторю здесь то, о чем говорил выше: сегодня под вопросом не та или иная форма веры, но сама вера. Поэтому, вместо того, чтобы стремиться «завоевать» людей для своей конфессии, христиане иных исповеданий должны помогать основной Церкви страны в ее проповеди и служении, устраняя малейшую возможность возникновения новых духовных смут.

Наша Церковь служит своему народу в течение более чем семнадцати веков; и мне кажется, что создавать параллельные или конкурирующие структуры не имеет смысла. Сегодня Армения как бы выходит из состояния спячки, и, как обычно, момент пробуждения очень деликатен и важен. Нельзя упускать возможности этого момента, проповедуя с узко конфессиональных позиций. Никто не выиграет в этом соревновании.


Мы подошли к другой острой проблеме экуменического движения — униатству. Ограничим разговор Арменией, то есть Армянской Католической Церковью. Какими Вы видите армянских католиков? Соперничают ли они с Вашей Церковью? Что Вы можете сказать об Армянской Протестантской Церкви?


В сегодняшней Армении соперничество в служении Христу не имеет оправданий. Прежде всего надо сказать, что часто слово соперничество не произносится, никто не соперничает открыто. Но само по себе оно имеет место, и люди это чувствуют.

В любом случае, вопрос соперничества для меня не настолько важен. Сегодня основная проблема в том, что люди нуждаются в свидетельстве христианской Церкви, которая должна проявлять себя в общем деле, несмотря на все различия, полученные ею в наследство из прошлого. Когда народ видит, что в том или ином конкретном деле наша Церковь участвует вместе с братьями католиками и протестантами, это придает большую достоверность нашей проповеди. И, напротив, когда армянские католики или протестанты преследуют собственные цели, отличные от целей Апостольской Церкви, верующие могут расценивать это только как соперничество, которое, естественно, не идет на пользу ни Церкви Христовой, ни новой Армении.


Существуют ли, в действительности, в Армении примеры такого рода сотрудничества? Существуют ли у Вас взаимоотношения с армянскими католиками или протестантами?


Да, такие отношения есть. Их представители нанесли нам визит здесь, в Эчмиадзине. Сам я посетил армянскую католическую церковь на севере страны, а также присутствовал на праздновании 150-летнего юбилея Армянской Евангелической Церкви, где обратился к верующим с проповедью пастырской любви. В то же время законченной программы сотрудничества еще не существует. У нас есть также конкретный опыт взаимодействия с Римской Церковью и Протестантскими Церквами различных стран. Я бы хотел здесь привести два примера такого братского сотрудничества. Первый — больница в Ашоцке на севере Армении, устроенная по благословению Папы Иоанна-Павла II итальянским отделением Каритас. Это образцовое лечебное учреждение, где нет никакой конфессиональной дискриминации. Представители нашей Церкви состоят в комитете по управлению больницей, и сотрудничество между нами очень тесное и продолжительное. Другой пример — завод, выпускающий материалы для сборных конструкций, построенный в Армении вскоре после землетрясения крупной организацией немецких протестантов «Diakonisches Werk». Там тоже удался опыт экуменического сотрудничества. В последнее время наши немецкие братья и сестры передали это предприятие нашей Церкви, которая взяла его под свою ответственность.

Таковы конкретные случаи, когда мы смогли, несмотря на догматические различия, ради служения людям, продемонстрировать единство веры. Я думаю, что в будущем мы должны много работать, чтобы готовить и поддерживать такие виды сотрудничества.


Koinonia, kerigma, diakonia


До сегодняшнего дня экуменизм развивался главным образом в двух направлениях. Первое выразилось в символических жестах глав Церквей, таких, как «целование мира» Павла VI и Афинагора, и второе в богословских диалогах многочисленных смешанных комиссий. В первом случае была пробита брешь в стене безразличия и предубежденности. Второй случай дал возможность пролить свет на многочисленные вопросы, относящиеся к важнейшим истинам вероучения, что придало экуменизму солидную научную базу.

Сегодня, возможно, мы достигли того момента, когда главам Церквей трудно делать жесты, которые были бы значительнее уже сделанных; с другой стороны, богословские диалоги, касающиеся менее важных вопросов, рискуют превратиться в бесплодные дискуссии... Перед лицом этих проблем многие деятели экуменического движения считают, что надо найти для экуменизма новое духовное содержание. Кардинал Мартини сказал в Граце, что хорошо бы «найти сильную идею, способную вдохновить и координировать совместные усилия». Кьяра Любич прочертила линии «экуменической духовности».

Какова Ваша позиция?


В нашем разговоре я уже ссылался на духовный смысл экуменизма; здесь я хотел бы упомянуть аббата Поля Кутюрье и его «духовный экуменизм», который так меня поразил в начале моей экуменической деятельности. Я думаю, что, утратив это духовное измерение экуменизма, мы станем лишь простыми собеседниками, которые обмениваются своими взглядами, и не придем ни к какому жизненно важному заключению. Без этой духовности все наши усилия в области богословского диалога не дадут ощутимого результата, потому что задача экуменического движения не в научных исследованиях; в конце концов, речь идет не о работе богословского института.

Есть еще два направления, без которых чисто богословские собеседования, касающиеся догматики, не приведут к конкретным результатам. Я имею в виду духовный и социальный аспекты. Вы говорите о духовности. Действительно, если в экуменических контактах мы будем игнорировать чувство принадлежности одному Христу, не будем постоянно искать пути для укрепления наших духовных связей, молясь за других и вместе с другими, тогда экуменизм станет простым занятием, связанным с теоретическими исследованиями, которые могут быть осуществлены — и, без сомнения, гораздо лучше — многими научными институтами.

Другое направление экуменизма, о котором говорится так же мало, заключается в конкретном выражении экуменического духа, его внедрении в повседневную жизнь. Я все более убеждаюсь, что если нет общего дела, затрагивающего реальную жизнь людей, мы вновь впадем в искушение разделения на духовное и материальное, что идет вразрез с духом Христа и против подлинного богословия.

Я думаю, что экуменизм должен рассматривать как одно целое все три аспекта христианской жизни: koinonia, или аспект духовного общения, kerigma, или проповедь, и diakonia, то есть служение. Мы часто говорим о koinonia, о духовном общении с Богом и с другими людьми. Но в основе этого общения лежит не только некое чувство или идея, но образ жизни, выражающийся в действии и в служении. Евангелие показывает нам, что в жизни Христа молитва, проповедь и служение — неразрывно связаны. И экуменическое движение должно обрести эти три измерения: духовное общение, проповедь и служение. Только переплетение этих трех составляющих христианской жизни может сделать экуменизм здоровым и жизнеспособным и сегодня, и завтра.

Наконец, я глубоко убежден, что несмотря на то, что сегодня мы разделены, Единая Церковь, Церковь Христова существует во всех Церквах. Она в моей Церкви, в Вашей, во многих других... Мы должны вновь обрести чувство нашей общей принадлежности к Единой Церкви, которым обладали Отцы в эпоху, когда уже существовали Церкви Александрии, Антиохии, Рима и т. д., но при этом все считали себя чадами одной и той же Церкви Христовой.

Проблема в том, чтобы вновь обрести и возродить это единство на основе того главного, что способствовало ему в первые века, и рассеять туман, сгущавшийся вокруг него в течение двух тысячелетий.


ГЛАВА X. СТРАДАНИЕ

Страдание и избрание


Ваше Святейшество, Армения — очень древняя страна с долгим и славным прошлым, но в огромной книге ее истории много страниц, наполненных страданием. Армения всегда сражалась с недружелюбными соседями, которые нападали, грабили и разрушали. Она пережила господство самых разных народов: римлян, парфян, арабов, турок, татар, русских... Как говорит историк Гиббон, Армения с самого начала своей истории была театром непрекращающихся военных действий. Не раз вы переживали чудовищный опыт геноцида, горечь депортации и жизни в диаспоре, раздел страны... В уходящем столетии армяне, живущие на своей исторической родине, семьдесят лет провели под игом коммунистического режима.

Наконец, постоянным элементом вашей истории являются природные катастрофы, в первую очередь, землетрясения.

Короче говоря, в истории Армении всегда было много боли. Как отразилась эта страдальческая судьба на вашей культуре и на вашем национальном характере?


Пережитые нами страдания не могли не отразиться на нашем менталитете, на нашем национальном бытии. Они оставили определенный след в армянской культуре, и, возможно, наиболее очевидный проявляется в той меланхолии, которой особенно отмечены наша музыка и литература, столь богатые элегиями и плачами.

Но у этого явления есть и оборотная сторона. Страдание вызвало у армян особенную реакцию, не имеющую ничего общего с покорностью и пассивностью; ее можно назвать упорством, выдержкой и непреклонностью. В связи с этими чертами нашего характера и наших качеств, обусловленных пережитым опытом, мне вспоминаются слова из Послания святого апостола Павла к римлянам: «...Хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда» (Рим 5, 3-4). Действительно, страдания, пережитые армянами на протяжении их истории, были для них испытанием, в некотором смысле вызовом, на который они отвечали не просто мужеством и стойкостью, но преодолевали их с удивительной творческой мощью. Эту национальную особенность не раз признавали и подчеркивали в разные времена наши составители хроник, а также иностранцы.

К этим соображениям я хотел бы добавить еще одно замечание. Страдание часто рассматривалось армянскими и зарубежными историками как явление, настолько преобладающее в нашей истории, что даже само имя Армении стало неотделимым от него. Богослов-литургист Арчдейл Кинг сказал, что «синонимом армянской историографии является мартирология». Французский академик Даниель-Ропс, говоря в своей истории Церкви о наших мучениках, использует выражение «залитая кровью Армения», но тут же добавляет «живая». Я думаю, что оба эти эпитета дают точное определение: страдание придало нашему народу силы не подчиниться смерти и сохранить себя. Так что, как бы парадоксально это ни было, страдание во многом способствовало развитию творческого начала нашего народа.

Возвращаясь к нашей литературе, я хотел бы заметить, что именно поэтому наряду с упомянутыми мною многочисленными элегиями выделяется и такой крупный литературный жанр, как героический эпос.


Пережитый опыт гонений, геноцида и рассеяния сближает вашу историю с историей еврейского народа. Для еврейского народа эта страдальческая судьба неразрывно связана с избранием Божиим.

Видят ли армяне в своей судьбе трагический фатализм, приговор Всевышнего? Или особая судьба армянского народа приводит его к мысли о богоизбранности?


Я думаю, что в психологии нашего народа нет чувства богоизбранности. Конечно, исторические факты сближают нашу судьбу с судьбой еврейского народа. Но трагические события армянской истории обусловлены главным образом геополитическими факторами, географическим расположением нашей страны, которая, находясь на перекрестке великих держав древности, всегда использовалась как государство-буфер.

Отчасти причиной преследований, которым мы подвергались, была наша христианская вера. Наши соседи не были христианами и, понимая, что стойкость народа обусловлена верой, пытались уничтожить этот источник национальной идентичности и непреклонности. Так было всегда, начиная с нашествия маздеистов из сассанидского Ирана и кончая событиями нашего века, такими, как геноцид. Действительно, геноцид был хорошо организованной попыткой уничтожить нашу национальную христианскую идентичность внутри турецкого государства, которое стремилось к созданию мусульманской пантюркской империи. К этому необходимо добавить, что некоторые христианские державы, в которых царил колониальный дух, действовали так же, пытаясь ассимилировать наш народ или подчинить его своему абсолютному господству, посягая при этом на независимость нашей Церкви. Я имею в виду определенную политику Византии, попытки крестоносцев и даже некоторое отношение к нам Российской Империи. Но, возвращаясь к Вашему вопросу, я хочу сказать, что идеи богоизбранности, представления о себе как об избранном народе нет ни в нашей литературе, ни в нашей культуре.


Залог нашей свободы


Если нет чувства избранности, то, может быть, есть что-то вроде предназначения? Оглядываясь на ваше многострадальное прошлое, приходишь к мысли, что Бог или История поставили над вашим народом суровый и жестокий эксперимент, что-то вроде теста на выживание. В результате ваш народ, вопреки тяжелейшим условиям жизни, не только выжил, но и сумел создать одну из самых интересных и оригинальных цивилизаций.

Для верующего же человека любые события происходят не по воле слепого случая, но в силу воли или попущения Божиего. Была ли воля Божия на вашу многострадальную судьбу?


Вы, возможно, уже заметили, что, отвечая на вопросы о страданиях нашего народа, я ни разу не употребил слова «выживание». Часто говорят, что армянский народ выжил вопреки всем трагическим событиям своей истории. Но мы не просто выжили! Мы сделали гораздо больше: мы прожили нашу историю как активные действующие лица и достигли огромных творческих результатов в области культуры. Мы не просто влачили свое существование, но стремились жить полной жизнью, наполняя ее ценностями, которые превосходят пространство и время. Наша история может быть хорошей иллюстрацией к латинской поговорке: «Vita поп est vivere, sed valere» («Жизнь не в том, чтобы жить, а в том, чтобы проявлять мужество»).

В любом случае, не надо смотреть на наши страдания как на что-то исключительное: страданиями полна история многих народов. Бог попустил страдания не только нашего народа, но и многих наших соседей; например, не меньше страдали сирийцы, грузины, русские — во времена татарского ига...

Я думаю, что, пытаясь понять волю Божию, мы можем сказать, что Бог попускает страдания, но не провоцирует их. Просто, страдание — это часть нашего человеческого бытия; но Бог всегда предоставляет нам возможность преодолеть страдание, победить смерть жизнью.


Значит, боль изначально присуща нашей человеческой природе. В Книге Бытия боль возникает в творении как следствие греха. После грехопадения Бог говорит женщине: «Умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей» и мужчине: «Со скорбью будешь питаться от нее [от земли] во все дни жизни твоей... В поте лица твоего будешь есть хлеб» (Быт 3, 16-19). Это означает, что страдание является как бы результатом посягательства на дело творения, что из-за первородного греха мы осуждены всю жизнь нести на себе бремя страдания...


Боль, действительно, — результат греха, удаления от Бога, потому что присутствие Бога в нашей душе и в нашем сознании является источником радости и силы для преодоления страдания. Но существует также и позитивный взгляд на боль. Обратим внимание на то, как страдание влияет на нас. Я думаю, что оно делает нас более человечными. Оно помогает нам вновь обрести истинную связь с Богом. Как часто мы забываем поблагодарить Бога за все Его дары; и только боль заставляет нас повернуться к Нему.

Страдание может стать очищением души. Это хорошо видно на примере жизни святых. Оно помогает нам увидеть истинные ценности, духовные и человеческие, несущие на себе печать вечности. Именно опыт страдания учит нас понимать разницу между счастьем и удовольствием; слишком часто наша эпоха смешивает эти два понятия.


Действительно, наше общество потребления постоянно пытается избежать страдания, изгнать его и по возможности забыть о его существовании. Вы, же, напротив, говорите, что страдание, наследие греха, нам необходимо, потому что, благодаря ему, мы в большей степени становимся людьми.

Итальянский писатель начала века Луиджи Пиранделло, будучи весьма далек от христианской веры, говорил, что человек «приобретает полную меру человечности только в страдании, ибо стремится понять его причину, узнать, от кого оно исходит и справедливо ли он страдает; в то время как в радости он вообще не задается никакими вопросами, воспринимая радость как должное»...


Я думаю, что боль раскрывает нам глубинный смысл жизни и дает нам понять, что мы не верховные властители Вселенной, но распорядители или, говоря точнее, служители творения. Здесь я высказываю и свой личный опыт. Часто в страдании или болезни жизнь приобретала для меня гораздо больший смысл, чем в состоянии доброго здравия и счастья. У больничной койки или у гроба я как нигде «ощущал» ценность жизни, представление о которой нам могут дать только боль и смерть.

Но существует еще и другой положительный аспект страдания. Далеко не все страдания приходят к нам от Бога. Напротив, сколько несчастий происходит по нашей вине, сколько горя одни люди причиняют другим... Мы верим, что Бог сотворил нас свободными, значит, имея возможность выбора, мы можем и ошибаться, причиняя боль себе или другим. Следовательно, достоинство и особенность человека предполагают страдания. Страдание — это залог нашей свободы: сам факт его существования говорит о том, что Бог уважает нашу свободу и наше достоинство. Если бы не было страдания, мы были бы бездушными роботами...


«Почему?»


Одним из самых прекрасных поэтических творений древнеармянской литературы являются Элегии Григора Нарекаци Книга скорбных песнопений. Главная их тема, заимствованная из Книги Иова, — страдание.

Библейский Иов — это образ человека, который страдает не из-за своих грехов, но потому, что Бог подвергает его испытаниям. Это великая тема страдания праведника, которая ставит самый трагический и волнующий вопрос человечества: «Почему боль, почему страдание?»


Элегии, или плачи, святого Григора Нарекаци значительно отличаются от Книги Иова. В этих элегиях разворачивается глубокая внутренняя драма, драма всечеловеческая: святой Григор изображает духовную борьбу человека, который осознает бесконечность и всемогущество Божие и в то же время видит собственное человеческое ничтожество, влекущее его ко греху. Перед нами конфликт между желанием устремиться к Богу, приобщиться Его благодати и хрупким человеческим уделом, внутренний разрыв между жаждой Бога и соблазном греха, стремлением к божественному и влечением к земному. В конце концов, из этой внутренней борьбы рождается молитва.

Эта ситуация отличается от изображенной в Книге Иова, средоточием которой являются тема испытания и диалог страдающего Иова с собой и с Богом, диалог человека, который мучается вопросом о причине страдания.


Верующий понимает страдание праведника как испытание, посылаемое Богом. Но Бог, Который есть Любовь, имеет ли Он, в самом деле, право подвергать испытанию Своих друзей?


Я думаю, нет никакого смысла спрашивать Бога, имеет ли Он на это право. Бог обладает полнотой прав, Он бесконечно превосходит наше разумение, и то, что сегодня нам кажется трагедией, завтра может стать источником счастья... Сын, которого наказывает отец, не всегда понимает его, напротив, ему может казаться, что отец его не любит. Но пройдут годы, и сын будет признателен отцу за причиненное когда-то страдание.

Часто мы совершаем ошибку, оценивая действия Бога с точки зрения нашего опыта; но мы не можем судить Бога, исходя из чисто человеческих критериев...


«Где был ты, когда Я полагал основания земли?» В конце Книги Иова, Бог, Который до сих пор молчаливо наблюдал его страдания, задает Иову этот иронический вопрос. Этот вопрос и целый ряд ему подобных — единственный ответ, который Бог дает страдающему Иову. И смысл здесь тот же, что и в Ваших словах: Бог, Своим всемогуществом и мудростью абсолютно превосходит нас, Его замысел совершенно для нас непостижим...

Вера, несомненно, состоит в том, чтобы с доверием принять все, что мы получаем от Бога, именно тогда, когда это противоречит нашим планам, нашим желаниям, нашей логике.

Значит, мы даже не имеем права требовать от Бога объяснений и искать смысла наших страданий?...


Я думаю, что вопрос о смысле страдания — самый древний и самый глубокий человеческий вопрос, я бы даже сказал — самый оправданный. Бог есть Любовь и источник счастья: почему Он допускает страдания? В нашей литературе человек не раз задавался этим вопросом и в своем протесте против обстоятельств жизни доходил иногда до бунта. Сколько раз на протяжении своей жизни каждый человек снова и снова задает себе этот вопрос...

Однако вопрос этот останется с нами. Если бы мы могли в полной мере понять смысл действий Бога, мы были бы богами. Здесь нет никакого фатализма, просто я думаю, что вопрос страдания не может быть разъяснен логически. Но мы знаем, как преодолеть испытания, как их выдержать.

Каждый раз, когда меня спрашивают, почему существуют боль, страдание, я ощущаю нечто вроде внутреннего замешательства, потому что не нахожу логического или научного ответа на этот вопрос. Я знаю, что такое страдание, я его испытываю и, как любой человек, пытаюсь его преодолеть, иногда безуспешно; но у меня нет логического объяснения его причины. На самом деле, я думаю, что это вопрос экзистенциальный, и поэтому каждый должен найти на него свой собственный ответ.


Один из вопросов, который занимал человеческие умы во второй половине нашего века, касается причин погромов. Почему стали возможны еврейская Катастрофа и Освенцим? Почему в 1915 году произошел геноцид армянского народа, когда были уничтожены полтора миллиона Ваших соотечественников?


У этих вопросов никогда не будет окончательных ответов. В нашем столетии, как может быть никогда ранее, человек показал, как далеко он может зайти в своей жестокости. Совсем недавно один американский писатель в еженедельнике «Тайм» охарактеризовал наш век как «век геноцида». В последнее время много говорилось о стремлении человека к уничтожению, которое было сформулировано через игру слов — «бесчеловечность человека по отношению к человечеству».

Все же я думаю, что даже здесь, в присущих нашей эпохе чудовищных всплесках человеческой злобы, рядом с тьмой существует свет. Катастрофа и все, что было совершено фашизмом против еврейского народа, — чудовищно, но нельзя забывать и о тех выражениях солидарности и сочувствия, оказанных этому народу в нашем столетии. Даже во время погромов всегда находились люди, которые противостояли истреблению людей подчас ценой собственной жизни. Я счастлив, что недавно некоторые государства признали и осудили геноцид, совершенный против армян в 1915 году. Я вижу в этом выражение несомненного сочувствия к нашему народу.

Я думаю, что в каждом страдании важно увидеть ту положительную сторону нашей реальности, которая всегда существует в этой постоянной игре света и тени. В нашей жизни страдание и радость, боль и счастье все время перемешиваются, однако не надо поддаваться искушению и считать, что страдание здесь преобладает.


Итак, человек и добр и зол, и это объясняет как его необычайное благородство, так и безумную жажду убивать. Но если ответом на вопрос о причине погромов и войн является человеческая злоба, то как ответить на вопрос о причинах болезней, рака, СПИДа, причинах стихийных бедствий?


В горниле испытаний


7 декабря 1988 года в 11 часов 41 минуту в Спитаке, рядом с Ленинаканом, на севере Армении содрогнулась земля: 25 000 человек погибли, 500 000 — остались без крова, город Спитак исчез с карты Армении. Это одно из самых крупных стихийных бедствий нашего века. Но землетрясение 1988 года было лишь последним по времени в очень длинном ряду. С самого начала вашей истории хроники повествуют о землетрясениях, которые раз за разом опустошали вашу страну: 341, 735, 893, 1319, 1679, 1827, 1840, 1926 годы — и это даты лишь самых крупных катастроф...

Почему происходят стихийные бедствия, почему случилось Спитакское землетрясение?


Я могу лишь повторить, что существуют вопросы, на которые человеческий разум не способен дать адекватных ответов.

Мне хорошо известно, каким страшным бедствием, каким тяжелым испытанием было это землетрясение; я знаю, сколько страданий оно принесло, ведь я приехал в Ленинакан из Ливана через десять дней после катастрофы. Я своими глазами видел отчаяние матерей, искавших своих детей, длинные ряды гробов, развалины домов, груды обломков... Вечером, вернувшись в Эчмиадзин, я находился в состоянии неописуемого горя. Но перед лицом этого тотального разрушения я понял, что нельзя поддаваться отчаянию, что надо действовать немедленно, уже сейчас приступать к восстановительным работам; и об этом я говорил на следующий день на литургии в кафедральном соборе святого Эчмиадзина. Именно так я обрел силы, чтобы выйти из этого состояния духовного паралича.

Я очень хорошо понимаю, что когда теряешь близкого человека или когда узнаешь, что ты неизлечимо болен, неизбежно встает этот вопрос — почему. Но на этот вопрос нет логического ответа: очень многие стороны нашей жизни невозможно объяснить! Когда тучи закрывают солнце, человек не спрашивает, почему Бог действует таким образом: это явление природы, включенное в ритм нашей жизни. Я думаю, что не очень полезно задавать Богу вопросы о причине Его действий. Вера открывается именно там, где бессильна логика.

Так что вопрос о причинах землетрясения или болезней остается без логического ответа; главное, верить в то, что Бог не оставляет нас даже в горниле испытаний.


Значит, на вопрос «почему» ответа нет. И все же человеку свойственно задавать его. Вы сказали, что страдание невинного — это самый глубокий человеческий вопрос... И, задавая его, мы проявляем нашу человечность, человечность, воспринятую Христом, который Сам задал Себе этот трагический вопрос. Его крик: «Или, Или! лама савахфани?» — наивысшее выражение человеческого «почему» — «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?»


Это правда. Христос прошел через испытание Гефсимании, затем пережил агонию. Но в обоих случаях Он преодолел отчаяние. В Гефсиманском саду Он молился: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия», — но затем Он полностью вверил Себя воле Отца: «Впрочем, не как Я хочу, но как Ты... да будет воля Твоя.» (Мф 26, 39-42). Так же и на Кресте, по свидетельству Луки, Он сказал: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой» (Лк 23, 46).

Признание и принятие воли Божией не унижают человека. Напротив, добровольное подчинение ей возвеличивает человека, который этим сознательным действием подтверждает, что он есть творение, призванное к общению со своим Творцом.


Вы подчеркиваете доверие Богу, чувство Его присутствия в самом горниле испытаний. Припев на Великом повечерии в день Пасхи в армянском богослужении, взятый из пророка Исайи, звучит так: «... яко с нами Бог». «С нами Бог, Господь, разумейте языцы и покаряйтеся, яко с нами Бог. Услышите до последних земли: яко с нами Бог. Могущие покаряйтеся, аще бо паки возможете, и паки побеждене будете, яко с нами Бог [...] Страха же вашего не убоимся, ниже смутимся, яко с нами Бог...»

Где был Бог во время землетрясения, во время уничтожения Вашего народа, рассеяния? Оставил ли Он вас в этих испытаниях?


Отсутствие и присутствие


В испытании существует как бы два уровня встречи с Богом, которые я пережил сам в своей жизни и особенно ясно осознал во время землетрясения 1988 года. Первый уровень — полное отчаяние, даже бунт. Спрашиваешь себя: «Где же Бог?»; возникает ощущение Его отсутствия. Такой была первая реакция перед лицом полного разрушения Спитака. Но сразу же после землетрясения начались проявления солидарности и невиданной щедрости: отовсюду поступали продукты, лекарства, одежда и другая помощь; множество людей съехалось из всех стран в Армению, помогая искать тела, восстанавливать разрушенное. И эта щедрость позволила всем ощутить присутствие Бога. Ведь эта солидарность была проявлением истинной человечности, которая есть сияние Божие — Любовь.

Я думаю, что так бывает очень часто. В испытании всегда наступает момент кризиса, момент, когда ты чувствуешь, что Бога нет рядом. Важно в это время преодолеть сомнения, чувство одиночества, покинутости через усилие веры и любви. И тогда ты начинаешь видеть присутствие Бога, понимать, что Он всегда был рядом — даже в Своем отсутствии...


Иисус на кресте, возможно, пережил это чувство Богооставленности. Ваша восточная духовность выделяет понятие кеносиса Бога: Всемогущий Бог, чтобы воплотиться, войти в историю, стать человеком — умалил, уничижил Себя, ограничив Себя пределами конкретной эпохи, конкретного народа и т. д. И это самоограничение Бога достигает своего апогея именно на Кресте в крике оставленности. Парадокс Креста состоит в том, что Иисус, который есть воплощенный Бог, в этот момент разделяет с нами чувство Богооставленности...


Это действительно так. Человечество Христа было полным человечеством, так как Он во всем разделил с нами нашу участь, за исключением греха. Он познал искушение в пустыне, голод, усталость, сомнение, и этот крик оставленности показывает нам, что перед тем, как Он предал Себя воле Божией, Он пережил чувство Богооставленности.

Этот духовный опыт неотделим от нашей повседневной жизни, потому что религия — это вовсе не удаление от реальности; вот почему в своей жизни мы постоянно испытываем оба эти чувства: присутствие и отсутствие Бога.

Однако Крест — то место, где Иисус пережил оставленность как отсутствие Бога, — есть, на самом деле, место преимущественного присутствия Бога. Акт добровольного принятия смерти на Кресте ради искупления человечества — это наивысшее проявление жертвенной любви, а значит и проявление полноты присутствия Бога, Который есть Любовь. Так же и мы, принимая страдание, встречаем Бога. Именно в этом смысле я понимаю слова апостола Павла: «Когда я немощен, тогда силен» (2 Кор 12, 10).


Распятие, без сомнения, наиболее часто встречающийся сюжет армянских миниатюр. Хачкар, крест, высеченный в камне, — господствующий элемент в вашем искусстве и в вашем сельском ландшафте.

Ваше Святейшество, что такое Крест — этот «соблазн для иудеев» и «безумие для язычников»?


Он повернулся к нам


Богословы, особенно на Западе, часто говорят о Кресте, о богословии Креста; Крест стал чем-то абстрактным, некоей идеей, богословским понятием... Но Крест не имеет никакого смысла без Распятого Христа, ведь именно распятием, действием Сына Божия, который дал пригвоздить Себя ко Кресту, — мы были искуплены. Именно распятие наполняет экзистенциальным содержанием богословие Креста.

Распятие есть свидетельство кеносиса Бога. Бог стал человеком и пострадал — в этом величие христианства...


... Кто-то сказал, что религия страждущего Бога — это наивысшая религия...


Если бы Бог не пострадал, Он был бы для нас мудрым учителем, читающим нам лекции с высоты своей кафедры. Но Бог отождествил Себя с нами, Своими творениями и этим ясно показал нам Свою сущность — любовь; потому что любовь — это всегда отождествление с любимым.

Крест — высшее проявление любви, которая есть Бог и, в то же время, Крест — это доказательство величия Иисуса Христа.

Бог повернулся к человеку. В своем послании к Филиппийцам (2, 6-9) апостол Павел объясняет нам, что Иисус Христос, будучи Богом, уподобился людям, приняв образ раба, и жил в смирении вплоть до принятия смерти на Кресте. «Посему и Бог превознес Его», — говорит апостол, и это означает, что величие Божие проходит через крестное смирение.

Наш Бог — это не Бог, ревнующий о Своем величии, обитающий в башне из слоновой кости или на седьмом небе, а Бог, Который проявляет полноту Своего величия, умирая на Кресте из любви к людям. Если Вы посмотрите на нивы перед жатвой, Вы увидите колосья зрелой пшеницы, которые наклонились, повернулись к земле под тяжестью зерен; а колосья, которые стоят прямо, пусты — это простая солома... Так и Бог склонился над нашей пустотой и во всей полноте открыл Свою любовь в Своем Сыне — распятом и покинутом.


Вверить себя воле Божией, ощутить, что Христос страдал так же, как мы, что Он отождествил Себя с нашими страданиями... Но Вы, Ваше Святейшество, что бы Вы сказали человеку неверующему, который обнаружил, что он болен раком или СПИДом?


Боюсь, что не смог бы сказать что-то значительное, так как без веры, которая дает духовную стойкость, я и сам не смог бы противостоять такой ситуации... Как и мой народ: без веры он не смог бы противостоять страданиям...

Я бы постарался быть всегда рядом с этим человеком, дать ему почувствовать мою заботу, дружбу, мое полнейшее участие... Одним словом, я бы постарался разделить его боль, потому что распятие — это наивысшее разделение Богом наших страданий и нашей человеческой участи, а также мера нашей любви друг к другу. Истинное поклонение Кресту состоит в сораспятии со Христом через разделение страданий других...

Я знаю, что многие люди, оказавшись в ситуации, в которой им казалось, что они потеряли всякую поддержку, обрели в своей душе забытую веру. Сердце христианской веры — в воскресении, в вести о том, что смерть не конец всему, потому что Христос победил смерть. Эта вера воодушевляла апостолов, первых христиан и мучеников, она помогала им противостоять гонениям и смерти. Это великое открытие христианства, которое превосходит нашу логику.


Христос воскресе!


Я хотел бы здесь привести один эпизод из истории сопротивления нашего народа религии маздеизма. В 451 году, в том году, когда состоялся Халкидонский Собор, «царь царей» персов-маздеистов позвал к себе армянских князей. В то время они были союзниками во всех битвах против варваров на Северном Кавказе, и князь Вартан даже спас ему жизнь. Итак, царь говорит армянам: «Как такие доблестные и мужественные воины, как вы, следуете за Христом, Который был настолько слаб, что не смог даже защитить Себя и освободиться из рук нескольких евреев?» Армяне удивились: «Откуда Вы знаете эту историю?» Он ответил: «Я приказал моим маздеистским жрецам и магам прочесть из вашего Священного Писания». Тогда самый молодой армянский князь, которого, между прочим, звали Гарегин, возразил: «Ваше высочество, почему Вы не попросили Ваших магов продолжить чтение? Тогда бы Вы узнали, что Иисус, Которого распяли, — воскрес!»

Христос воскрес! Эту волнующую и необыкновенную весть я хотел бы сообщить тем, кто находится на смертном одре. Мы говорили о причине страдания. Сколько чернил было изведено на решение этого вопроса, который всегда занимал философов, поэтов и богословов... Но все эти интеллектуальные усилия не дали однозначного и удовлетворительного ответа на вопрос — откуда взялось зло, страдание и смерть. Как бы то ни было, страдание и смерть составляют часть нашего человеческого бытия, и мы не можем их избежать...

Если не верить в воскресение, смерть, действительно, становится концом всему, уничтожением человеческой личности. Но христианин верит, что человек может преодолеть смерть, потому что Христос уже победил ее. Одному из наших богословов и историков V в. Егише принадлежат такие слова: «Смерть, смысл которой не понятен — это, действительно, смерть; смерть, смысл которой ясен — бессмертие». Бог дал нам жизнь на этой земле, но она здесь не кончается. Виктор Гюго сказал, что если человеческое тело обретает в могиле свое вечное упокоение, то душа обретает в ней крылья вечности. Вера в воскресение стала живительной силой для нашего народа. Эта же вера остается действенной и по сей день, и останется такой навсегда для тех, кто хочет следовать за Христом.


ГЛАВА XI. ЛИЦОМ К БУДУЩЕМУ

Творцы истории


Ваше Святейшество, выступая на Европейском экуменическом собрании в Граце, Вы сказали: «Мир меняется, и это не ново. Он менялся и будет меняться. Мы сами включены в процесс изменения мира, однако мы не объекты его, а действующие лица, не жертвы этого процесса, но его активные участники». Одним из важных аспектов постоянно меняющегося мира является прогресс. На этом фоне какой Вы видите нашу эпоху, наш сегодняшний мир?


Это действительно большой и сложный вопрос, на который не ответишь в двух словах. Тем не менее, я попытаюсь показать тот аспект нашего времени, который мне кажется наиболее для него характерным. Наш мир в этом веке стал свидетелем великих достижений в науке, технологии, промышленности и экономике. И это, несмотря на две мировые войны, которые принесли с собой столько зла, страдания и горя.

Тем не менее, говоря обо всем мире, надо уточнить, что мы под ним подразумеваем. Современный мир не монолитен. Европейские и другие индустриальные страны — это один мир, экономически слаборазвитые страны — другой. Я думаю, что в богатых странах прогресс вселил в человека чувство всемогущества: возможность достичь Луны, приблизиться к Марсу, управлять атомом подвергает человека искушению самодостаточности: он считает себя хозяином мира. Это прямо ведет к такому виду секуляризма, при котором Бог отодвигается на второй план или вовсе исключается из нашей жизни.

Напротив, многие великие ученые и деятели науки считают, что новые научные открытия явно указывают на то, что мир — это тайна, и мы узнали о нем сегодня лишь самую малость, по сравнению с тем, что нам предстоит еще открыть. Я помню день, когда в Советском Союзе запустили спутник. Я учился в то время в Оксфорде, и один ученый, профессор, который в обсерватории Джодрел Бэнк ловил сигналы спутника из космоса, приехал к нам в университет, чтобы провести конференцию. Он сказал нам, что чем больше мы углубляемся в познание макро- и микрокосмоса, тем больше мы убеждаемся в существовании силы, которая превосходит нас.

Я настроен оптимистически и думаю, что развитие науки и прогресс помогут нам установить новые, более глубокие отношения с Богом.


В Вашей книге В поисках духовной жизни есть такие слова: «История — это не нечто установившееся, неизменное. История и человеческая жизнь — это всегда движение, изменение, я бы сказал, возрастание. [...] Мы творцы истории, а не только ее зрители».

Человек «творец истории», «хозяин своей судьбы» — эти определения были свойственны светскому гуманизму итальянского Возрождения конца XIV в., рожденного в некотором смысле в противовес историческому фатализму, характерному для средневекового христианства. Вы сторонник христианского гуманизма?


Говоря о человеке как об активном участнике истории или «творце истории», я не отделяю его от Бога. Часто христиане, основываясь на идее всемогущества Бога, Божественного промысла, определяющего историю и судьбу каждого человека, приходили к фатализму, пассивности и покорности судьбе, что не имеет ничего общего с подлинным духом христианства. Сущность христианства в любви, которая предполагает, прежде всего, участие, обязательства, действие. Если бы все было решено и установлено заранее, мы были бы всего лишь марионетками. Но Бог дал нам свободу, и мы несем ответственность как свободные творцы истории. Динамизм, творчество, активность — вот важнейшие качества христианина.

Мы часто ждем изменений социальных институтов или просто ситуаций; мы ждем, когда изменится мир, забывая, что для этого в первую очередь мы должны измениться сами. Это изменение состоит в переходе от разобщенности к единству, от равнодушия к интересу, от апатии к действию, от частного к всеобщему... Вот с каким духом мы должны вступать в XXI в.

Чтобы ответить на Ваш вопрос более конкретно, я бы сказал, что верю в гуманизм, который не противостоит христианской вере, потому что, находясь в руках Бога, мы в то же время обладаем полной свободой и несем ответственность за свои действия.


Конец века


Ожидание 1000 года в Европе сопровождалось беспокойством в обществе, но также возрождением подлинной духовности. Сегодня на заре нового века и тысячелетия чувствуется некоторая тревога: возникают старые формы милленаризма, ожидания тысячелетнего царства, появляются новые пророчества... Что Вы думаете о 2000 годе?


Я считаю, что между 1999 и 2000 разницы нет! То же время, тот же мир, те же люди... Течет та же река и светит то же солнце, которое восходит и заходит, и та же земля лежит под ногами. Однако эти годовщины делают нас более чувствительными к своему призванию. Важно осознавать, что христианство просуществовало 2000 лет в этом неспокойном мире, и, несмотря на все перемены в истории, Церковь всегда служила народу Божиему. Таким образом, данное тысячелетие для всех христиан, независимо от их конфессиональной принадлежности, должно стать поводом к тому, чтобы найти в этом 2000-летнем наследии новый источник вдохновения и мотивации.

Я часто повторяю, что годовщины отмечают не только для того, чтобы воздать должное прошлому, но чтобы найти в этом прошлом новые жизненные силы, так как прошлое не уходит бесследно, оно не исчезает, но продолжает существовать в нашей жизни. «Живая память» — вот одно из моих самых любимых определений Церкви. История — это действующая сила, а не только предмет изучения для музейных работников или исследователей! Вот почему я думаю, что 2000 лет свидетельства христиан стали великим уроком для всех верующих и всех людей сегодняшнего дня. Христианство — это книга, которую продолжают писать с новой страницы.


Как верующие должны встретить 2000 год? Каким будет вызов третьего тысячелетия христианству?


Этот юбилей несет в себе два главных вызова для христиан. Во-первых, мы должны ответить на призыв нашего Господа пребывать в единстве. Единство надо понимать не как единообразие, но как единство в духе и в служении. Во-вторых, мы должны обновить жизненность и подлинность нашей христианской веры. Часто мы понимаем нашу веру как часть отечественной культуры, сложившихся обычаев или унаследованных нами убеждений. Но быть христианином — это не формальная принадлежность Христу, это обязательство. Иисус говорит нам: «Возьми крест свой и следуй за Мной», но часто, следуя за Ним, мы не желаем брать крест, а идем за ним, потому что быть христианином хорошо и естественно. Нам надо прилагать усилие к более щедрой самоотдаче. Жертва — это высшее проявление любви. Христос проповедовал любовь и увенчал ее Своим крестом. И, как говорит об этом святой Григор Татеваци, армянский богослов XIV в.: «Слава Божия — это, прежде всего, крест Господа»; без этого креста невозможно говорить о славе. Я верю, что 2000-летняя годовщина христианства придаст нам сил для обновления, для восстановления в нас веры первых христиан, для которых Слово Божие прежде, чем стать книгой, стало жизнью.


XX в. прошел через увлечение великими идеями, философскими, социальными, экономическими и политическими системами и затем стал свидетелем их падения и исчезновения. Личности, которые в течение десятилетий воспринимались как пророки и казались неоспоримыми, незаметно сошли со сцены нашей эпохи: это были философы, мыслители, революционеры, диктаторы...

Последние десятилетия века и тысячелетия оказались для Европы достаточно необычными. Этот век, несомненно, был одним из самых кровавых в нашей истории (две мировые войны, революции, военные оккупации, деспотизм правых и левых) и мог бы рассматриваться как век разделения (между Востоком и Западом). В конце века, во второй половине 80-х, Европа пережила период оптимизма и энтузиазма: конец коммунизма, падение Берлинской стены, подготовка политического и экономического союза Европы... К сожалению, 90-е годы не оправдали надежд европейцев: новые войны, распад некоторых стран, экономический спад; в некоторых посткоммунистических странах люди разочаровались в молодой демократии и с ностальгией вспоминают коммунистическое прошлое.

Разочарование, сменившее энтузиазм 80-х годов, повлияло и на экуменическое движение, и на межрелигиозный диалог. Недостаток идей и обманутые надежды породили пессимизм нашего времени, который соединился с постмодернистской критикой индустриального общества и прогресса.

Что Вы думаете о разочаровании, переживаемом в конце века?


Я не разделяю подобное представление о конце нашего века. Думаю, что в нашей эпохе больше положительных сторон, чем нам кажется. Мы действительно нуждаемся в великих идеях, в высоконравственных мыслителях, и их отсутствие — это несомненная потеря, но исчезнувшие идеологии и социальные системы прошлого могут освободить место для подлинных ценностей.

Лично меня более всего огорчает в современной жизни то, что технологический прогресс вытесняет интеллектуальные, нравственные и духовные ценности. Доминирует неконтролируемая технология, в которой изобретатель становится жертвой своего же изобретения. Технический прогресс, не имеющий границ и нравственных ориентиров, посягает на достоинство человека.

Я вовсе не противник научно-технического прогресса. Напротив, он является, возможно, самым очевидным доказательством действия Бога в этом мире, потому что, в конце концов, кто дал человеку это могущество, если не Бог? Но мы должны оценивать значение техники и ее использование и с нравственных позиций. Машины не должны стать нашими господами; они должны находиться на службе своих изобретателей, а хозяином положения обязан всегда оставаться человек, так как от этого зависит подлинное счастье человечества.

В любом случае, всем становится ясно, что мир не может так слепо и упорно идти по пути исключительно технологического прогресса. В странах, называемых сверхразвитыми, мы видим насыщение материальными благами и в то же время неудовлетворенность жизнью. Возникает вопрос: в этом ли смысл существования? Я твердо убежден, что с осмысления нашего бытия начнется духовное обновление, которое будет характеризовать третье тысячелетие.


Прогресс и счастье


Иногда я спрашиваю себя, действительно ли наше технологическое развитие является таким уж большим прогрессом. В классическую эпоху, в Греции и в Риме, когда философия рождалась как наука мысли, у этих народов, оставивших нам ни с чем несравнимые произведения искусства, не было такого технологического прогресса: были ли они от этого менее счастливы или менее человечны, чем мы? Я думаю, прогресс должен быть целостным, охватывающим всю человеческую жизнь. Безусловно, имеются великие завоевания человеческого гения, которыми мы пользуемся, и мы должны содействовать развитию науки и технологий. Но, прежде всего, надо оценить их вклад в развитие всего человека, а не только в скорость производства и его эффективность.

На сегодняшний день мы видим, что нарушено равновесие между процессом развития технологий, промышленности — всего, что связано с потреблением, и духовными ценностями, мыслью, искусством. Это нарушенное равновесие должно быть восстановлено.


Итак, Вы считаете, что духовное развитие человека в наши дни отстает от технологического прогресса. Можно было бы сказать, что мы духовно недоразвиты...


Да. Нам не хватает глубоких знаний о человеке. Кто мы? Мы хорошо изучили внешний мир, но при этом не должны забывать наставление Сократа, знаменитую надпись на Дельфийском храме: «Познай самого себя». Французский врач Алексис Карель, получивший Нобелевскую премию в 1912 году, написал книгу, которую назвал Человек, которого мы не знаем. Я думаю, это название и сегодня не потеряло своей актуальности. Как прожить жизнь, чтобы достичь «разделенного с другими счастья»? Я полагаю, что мы должны трудиться над созданием такого человечества, которое бы выявило в себе образ Создателя.


Цель прогресса в том, чтобы помочь человеку завоевать счастье. С другой стороны, именно счастье обещают человеку все религии...


Я часто говорю, что прогресс состоит в том, чтобы понять значение человеческой жизни внутри Божественного замысла. Наша жизнь небессмысленна; человек сотворен для полного расцвета его личности в радости. Но счастье противоположно эгоизму, уходу в себя. Быть счастливым значит забыть о себе и пойти к другим. В этом смысле ответственность по отношению к бедным, нуждающимся составляет, на мой взгляд, часть духовного прогресса человечества. Прогресс, который не пропитан духовностью, где люди не разделяют свою жизнь с теми, кто унижен в своем человеческом достоинстве, кого угнетают, притесняют, такой прогресс не является настоящим.

Вы правильно сказали, что все религии стремятся дать человеку счастье. Сегодня совершенно необходимо, чтобы верующие всех религий прислушались к этому общему для всех призванию и вместе включились в его осуществление. Счастья невозможно достичь, находясь в состоянии конфликта, противостояния, вражды или ненависти. Секрет счастья содержится в уважении и взаимной любви. Чтобы победить смертельную болезнь, какой являются конфронтация, этнические, политические и экономические конфликты, надо чтобы верующие всех религий трудились для мира на земле.


Один из самых удивительных парадоксов нашей эпохи в том, что, несмотря на необычайное развитие средств связи, которое должно было бы способствовать общению между людьми, наблюдается недостаток единства между народами, порождающий различие между бедными и богатыми странами. Возможно, духовный прогресс, о котором Вы говорили, будет двигаться именно в сторону укрепления единства.


Да. Развитие духовного прогресса предполагает быть в единстве с другими и разделять с ними свою жизнь. Вы хорошо знаете историю, которую Господь рассказал о человеке, на которого напали разбойники и бросили на дороге: священник и левит поспешили пройти мимо. Единственный, кто проявил к нему участие, был самарянин. Этот рассказ является конкретным примером того, как надо разделять жизнь с другим и заботиться о нем. Забота о ближнем составляет наше счастье, ее отсутствие — наше несчастье. Счастье — это всегда разделение себя с другим. Если мы пленники своего я, своей семьи, своего тесного мирка, наше счастье ненастоящее.

На мой взгляд, чтобы единство человечества стало однажды свершившейся реальностью, надо к нашим желаниям и мечтам добавить яростное усилие. Мы на пороге единства Европы. Целостное видение человечества как единого творения Бога стало всеобщим. Чтобы достичь его, мы должны действовать, воодушевившись философией подлинного разделения жизни с другими. Север и Юг, Восток и Запад, которые стали, прежде всего, понятиями политическими, экономическими и социальными, должны вновь обрести в нашем сознании свое первоначальное географическое значение, как различные точки единой планеты.


Велосипедист на финишной прямой


Западное общество все более становится обществом пожилых людей на фоне очень маленькой рождаемости. Проблемы старости, заката жизни стоят сегодня перед большим числом наших современников. Что значит старость в жизни человека?


Старость не повод для горьких переживаний, она — часть нашей человеческой жизни; мы растем и постепенно достигаем преклонного возраста. С приближением конца нашего существования на земле порой нас охватывает страх, мы становимся пессимистами, фаталистами, погружаемся в воспоминания, ностальгию о прошлом, которое никогда не вернется... Но я думаю, что старый человек должен, прежде всего, чувствовать себя велосипедистом, который находится на финишной прямой и делает максимальные усилия, чтобы достичь цели.

Старость — это возраст, во время которого человек помнит о смерти и готовится к ней, поэтому этот возраст очень важен для всякого человека. Достигая зрелости, мы глубже проникаем в суть вещей, размышляя над смыслом жизни. Ведь опыт прожитой жизни дает человеку мудрость, которая должна послужить другим.

Но старость ценна и сама по себе: это время, когда ты отчитываешься за жизнь, дарованную Богом, размышляешь над тем, что сделал с ней и что не сделал, какие ошибки совершил. Оценивая свое прошлое, ты переживаешь чувство признательности Богу, даже если понимаешь, что не всегда до конца исполнял Его волю. Можно благодарить Бога и за то, что даже наши ошибки формируют нас. Осознание ошибок может подтолкнуть нас к тому, чтобы посвятить оставшееся время жизни истинным ценностям и передать эту весть новым поколениям.

Последний аспект передачи эстафеты следующему поколению очень важен. Действительно, бывает так, что старый человек цепляется за жизнь, за время, которое безвозвратно уходит, за силы, которые покидают его, и он в этот последний период своей жизни сожалеет, что не способен уже ничего сделать, не может завершить свои труды... Я помню одного нашего Католикоса, которому было 80 лет, и он почти умирал; но у него было столько идей, замыслов, что, когда ему желали жить еще много лет, он говорил, что и десяти лет ему бы не хватило. В конце он сказал ученикам семинарии: «Если я не успею осуществить свои проекты, продолжите их вы». Мы должны понимать, что каждый из нас вносит свой вклад в общее дело, дает свой импульс, который продолжат другие.


По преданию, святой апостол Иоанн, уже будучи старым, повторял своим ученикам: «Любите друг друга»; и когда они просили его оставить напутствие, просили его сказать что-нибудь новое, он повторял: «Любите друг друга»...

Ваше Святейшество, Вы человек необычайной силы, Ваш рабочий график поражает; в течение многих лет Вы трудились среди молодежи, и Вы часто говорите, что молодость не связана с возрастом. Короче, Вы, возможно, не думали оставить «духовное завещание»... И, тем не менее, какие слова Гарегина I Вы бы хотели, чтобы вспоминали в будущем?


Да, я действительно никогда не думал о духовном завещании, потому что, как Вы угадали, чувствую себя еще молодым... В любом случае, я хотел бы повторить то, что говорил апостол Иоанн. Я бы сформулировал его напутствие следующим образом: «Оставайтесь людьми, сохраняя в себе присутствие Того, кто нас создал. Не изменяйте человеческой природе, отмеченной печатью Бога».

Бог есть любовь; Бог создал нас по своему образу. Следовательно, любовь — это самое высшее проявление верности самому себе. Без любви человек не способен реализовать себя. Художник не может творить, если он не любит свое творение. То, что сделано без любви, — это ничто, так как ненависть может только разрушать. Любовь — это сияние, исходящее от человека, которое отражает Создателя. Любовь — это наш долг по отношению к Богу, который мы должны Ему вернуть через любовь к другим.

Потоки любви исходят от Бога, и, как вода в ручье бежит не останавливаясь, так невозможно сохранить в себе любовь, игнорируя других; такова природа любви: ее нельзя удержать — она течет, не переставая...


Приоткрыв завесу будущего...


Лишь немного времени отделяет нас от конца века и тысячелетия. Если бы на одно мгновение удалось приоткрыть завесу, скрывающую от нас будущее, что бы мы увидели? Занимающуюся зарю счастья человечества? Мрак небытия? Царство Небесное на земле? Экологическую катастрофу?


Я вижу зарю. Убежден, что будущий век будет лучше настоящего. Я вижу признаки этого, или, используя библейское выражение, я бы сказал, что вижу знамения времени. Молодежь осознает свою ответственность, и даже противостоит несправедливости нашего времени. Пробуждение молодежи — несомненно положительный знак для лучшего будущего. Есть новые духовные течения, о которых средства массовой информации, к сожалению, рассказывают мало.

Если мы остаемся в орбите общества, в котором доминируют материальные ценности, мы отворачиваемся от нашей человеческой сущности, потому что глубина нашей сущности и есть то духовное измерение, в котором мы встречаем Создателя. Мне кажется, к нам возвращается понимание, что мы, будучи изобретателями, тем не менее, не создатели этого мира, но всего лишь создания. Сам факт наличия у нас интеллекта говорит о том, что его источником является Некто. В осознании этого я вижу причину некоторого религиозного обновления наших дней. Кажется, Андре Мальро сказал, что XXI век будет веком религиозным или его не будет вовсе.


Значит, Вы оптимист.


Да, оптимист в высшей степени.


ИЛЛЮСТРАЦИИ



Джованни Гуайта — итальянский переводчик и писатель, учился в Женеве, Флоренции, Москве и Санкт-Петербурге. Почти 20 лет изучает Православие и Россию. Автор многочисленных работ по русской духовности и переводов русской духовной литературы, составитель обширного Словаря по православной агиологии. Преподает в Московском Университете.



Для Гарегина I человеческая жизнь есть «встреча неба и земли». Это измерение его богословия и духовности, средоточием которых является Христос, «Бог, вовлеченный в человеческую историю», таково, что мой собеседник мог обсуждать любые проблемы, какими бы острыми и насыщенными они ни были, при этом он всегда четко выражал свою христианскую точку зрения, никогда не впадая в спиритуализм или клерикализм. Вот почему я считаю, что читатель, даже неверующий, может — через призму армянской истории и личный опыт Католикоса — обрести в словах Гарегина I подлинное вдохновение.


Джованни Гуайта