вернуться к началу

Шоломова Софья - Запечатленный след

Книги Софьи Богдановны Шоломовой основаны на исторических документах и малоизвестных изданиях. Настоящая книга рассказывает о замечательной семье — священнике Михаиле Владимировиче Шике, православном подвижнике 20-30-х гг. XX века, чей земной путь завершился мученически на Бутовском полигоне; и его жене, Наталье Дмитриевне Шаховской — историке, литературоведе, просветительнице. Книга помогает прикоснуться к жизни людей, в трудных обстоятельствах хранивших веру и культуру.

Содержание

ЗАПЕЧАТЛЕННЫЙ СЛЕД

Предисловие от редакции


У книги «Запечатленный след», написанной Софьей Богдановной Шоломовой, непростая история. Автор собиралась представить читателям свою героиню — Наталью Дмитриевну Шаховскую — как историка, литературоведа, автора нескольких работ, посвященных жизни и творчеству В. Г. Короленко, А. П. Чехова, М. Фарадея и других. В ходе работы над книгой Софье Богдановне посчастливилось встретиться с дочерью Натальи Дмитриевны, Елизаветой Михайловной Шик, благодаря которой автор смогла познакомиться как с уже опубликованными материалами, так и с теми, которые еще находились в личном или семейном архиве семьи Шаховских-Шиков — письмами и другими документами. Благодаря этому С. Б. Шоломовой открылась удивительная судьба двух настоящих свидетелей Христовых, пронесших через страшные испытания ГУЛАГа и свою веру и любовь к Богу, и свою супружескую любовь. Книга С. Б. Шоломовой, начинавшаяся как книговедческое эссе, переросла постепенно в описание жизни и исповеднического и мученического подвига Н. Д. Шаховской и о. Михаила Шика, расстреляного на Бутовском полигоне в 1937 г. вместе с тысячами епископов, священников и мирян — членов Русской православной церкви.

Трансформация книги происходила постепенно, но так же постепенно настигала Софью Богдановну и неожиданно открывшаяся тяжелая болезнь, которой она мужественно сопротивлялась, поддерживаемая горячим желанием успеть закончить работу над книгой. Теперь уже было очевидно, что книга посвящена обоим супругам, их общей судьбе. И в то же время автор хотела сохранить свой первоначальный очерк о Наталье Дмитриевне как об исследователе творчества В. Г. Короленко и других деятелей культуры внутри всего повествования, теперь уже гораздо более объемного. С. Б. Шоломова включила в книгу сведения о многих людях — родных и друзьях Н. Д. Шаховской и М. В. Шика. Подчас эта обильная информация несколько отягощала и разрывала основное повествование.

Софья Богдановна ушла из этой земной жизни 22 марта 2010 г. Она успела, с помощью своего супруга Виктора Александровича Шоломова, который всегда был ее верным другом и помощником, в основном завершить работу над книгой «Запечатленный след», но из-за тяжелой болезни она на смогла сделать окончательную редакцию написанного ею текста. Нас с Софьей Богдановной связывали давние близкие дружеские отношения, ее статьи часто печатались в нашем журнале «Дорога вместе», а в №1 за 2007 г. мы опубликовали часть из ее будущей книги о Н. Д. Шаховской и о. Михаиле Шике, собственно, пообещав героическому автору сделать все возможное, чтобы книга увидела свет. С разрешения В. А. Шоломова мы дерзнули отредактировать текст книги — при этом что-то пришлось несколько сократить (особенно главу о В. Г. Короленко), какие-то сведения мы сочли более логичным вынести в примечания. Правильно мы сделали или нет — судить не нам.

Мы надеемся, что читатели смогут оценить глубину проникновения автора — С. Б. Шоломовой — в духовный мир обоих своих героев — Натальи Дмитриевны Шаховской и о. Михаила Шика, ее любовь и восхищение ими, ее желание донести до читателей то, что ими двигало на всех их трудных путях: их веру в Бога, любовь и верность, терпение и смирение в самых трудных обстоятельствах.


От автора


Род Шаховских — один из тех, что мощно укоренены в отечественной культуре и истории. Жизненный путь представительницы этого рода Натальи Дмитриевны Шаховской слишком мало и кратко освещен в разрозненных и немногочисленных современных публикациях. Между тем ее история органично переплелась с путями разных поколений семей Фаворских, Мансуровых, Вернадских и Шиков. В судьбе Натальи Дмитриевны жизнь раскрывается во всей своей многомерности. У нее было постоянное желание отдавать другим свое время, свои силы, всю себя. Эта жертвенность и определила меру ее Любви и Веры… Всю жизнь она следовала этому неотступно и безотказно, хотя это и не всегда было очевидно…

Живя в эпоху Сталина, она не преклоняла колен перед игом материального и духовного насилия.

ХХ век, как, впрочем, и другие времена, рождал не только разрушителей, но и созидателей культурных ценностей, хотя последних, конечно, было меньше. Жизнь подлинно творческой личности, переплетаясь с жизнью общества в целом, оставляла свой неповторимый след. Опыт познания мира, людей, их жизни позволил Наталье Дмитриевне прикоснуться к сокровенным проблемам бытия. Возможно, именно поэтому даже в годы сталинизма она не преклонила колен перед игом материального и духовного насилия.

Общество, как известно, развивается по спирали. И каждый новый ее виток рождает новый образ жизни людей и общества в целом, уходит «старое», приходит «новое» время. Но память преодолевает тьму времен. Факты прошлого и память о них глубинно связаны. И так получилось, что отдельные факты, связываясь один с другим, как-то сами собой образовали единую композицию и сюжет этой книги.


Глава 1. В едином потоке времени

Каждая биография человека

имеет свой смысл,

свою поучительность,

свой неповторимый голос

в жизни и смерти.

М. В. Юдина

Каждая биография человека

имеет свой смысл,

свою поучительность,

свой неповторимый голос

в жизни и смерти.

М. В. Юдина


В 1977 г. из печати вышел очередной том «Литературного наследства» под названием: «Из истории русской мысли (1860–1890)». Наряду с интереснейшими материалами о писателе Николае Лескове и его рукописях, ради которых я изучала этот том, в конце него была помещена небольшая работа многолетнего исследователя жизни и творчества В. Г. Короленко А. В. Храбровицкого под названием «Автобиографическое письмо В. Г. Короленко» [1].

Текст документа оказался весьма интересен, поскольку был связан с прижизненной биографией писателя, напечатанной еще в 1912 г. Автором биографии была Наталья Дмитриевна Шаховская. Ее книга «В. Г. Короленко: опыт биографической характеристики» [2] и послужила непосредственным поводом к написанию письма.

Публикатор документа отмечал, что Короленко написал это письмо в ответ на присылку книги и что «оно содержит общую оценку работы молодого автора, а также ряд существенных поправок, ценных для изучения биографии и творчества писателя».


***

Об авторе книги А. В. Храбровицкий сообщил весьма скупо: «Наталья Дмитриевна Шаховская, в то время двадцатидвухлетняя девушка. Книга о Короленко явилась ее первым литературным опытом».

А в примечаниях к письму следует важное дополнение: «Впоследствии Н. Д. Шаховская (1890–1942) издала ряд научно-популярных книг для детей и юношества».

Сразу возникает ряд вопросов: о каких именно книгах идет речь и почему комментатор не привел их названий?

Далее следует чрезвычайно важная информация: «В 1931 г. в издательствеМолодая гвардиявышла книга ШаховскойМолодые годы Короленко“». Видимо, выбор личности Владимира Галактионовича Короленко в качестве «героя» сочинения Н. Д. Шаховской был далеко не случайным.

Вчитываюсь в эту публикацию, и, как всегда, возникает много вопросов, среди которых необходимо выделить первостепенные. Прежде всего вызывает недоумение, почему этот документ появился в томе «Литературного наследства», где рассматривались вопросы истории литературы совсем другого периода.

С этого момента начался увлекательный и стремительный в своем ритме поиск как биографических сведений о Наталье Шаховской, так и упомянутых изданий, представляющих библиографическую редкость. Так бывало не раз, когда за страницей книговедческой следовала страница биографическая. От книги — к личности автора.

10 июля 1913 г. В. Г. Короленко написал: «Многоуважаемая Наталья Дмитриевна. Пишет Вам самый неблагодарный из писателей, к которым критики так внимательно, как и Вы, отнеслись ко мне в Вашей книжке. Получил ее (ох, давно!), я ее тогда же прочел и решил написать Вам…, а тут подошли разные события, которые отвлекли внимание…»

Далее писатель объясняет: «Прошлый год был одним из самых тяжелых в моей жизни — и по обилию черной работы, и по разным другим причинам... Но вот пришло время, ина досугевспомнил о Вашей хорошей книжке и о своей черной неблагодарности». Смущенно звучат следующие его слова: «Очень трудно отнестись вполне объективно к тому, что написано о тебе самом. Скажу только, что мне читать Вашу книгу было приятно и интересно. Со многим, Вами высказанным, я согласен, кое с чем расхожусь».

А затем в письме следует ряд смысловых и фактических уточнений. По этому поводу публикатор письма объясняет: «В поправках Короленко отразилось присущее ему стремление к абсолютной правдивости и максимальной точности». Писатель неоднократно исправляет своего биографа, но делает это чрезвычайно деликатно. Храбровицкий отмечает основные качества личности писателя: «для письма Короленко характерны также исключительная авторская скромность, деликатность, уважение к чужому мнению».

Отвечая Шаховской, Короленко признается: «Я могу писать лишь тогда, когда сюжет сам процедится в памяти». И заканчивает письмо замечательными словами: «Примите это письмо как выражение моей благодарности за Вашу работу, которая, повторяю, кажется мне хорошей по тону и по той внимательности, с какой Вы отнеслись к своей задаче. С очень многими Вашими критическими замечаниями согласен».

В одних случаях писатель соглашался со своим первым биографом, в роли которого выступила Наталья Дмитриевна, в других же — считал своим долгом деликатно возразить.

Так, в книге Н. Д. Шаховской утверждалось, что Короленко склонил Чехова к отказу от звания почетного академика в связи с выборами Максима Горького.

10 июля 1913 г. Короленко по этому поводу написал Н. Д. Шаховской: «Чехова я к отказу от звания академика не склонял, а счел только нужным, как и других академиков, ознакомить со своим заявлением. Он вышел по собственной инициативе».

В конце письма он передавал привет Дмитрию Ивановичу Шаховскому. Этот факт позволяет предположить, что Владимир Галактионович был лично знаком с отцом Натальи Дмитриевны. И действительно, в книге Софьи Владимировны Короленко «Книга об отце» [3] находится этому подтверждение. В книге приведены дневниковые записи писателя. Читаем: «Приехал в Москву, — записано в дневнике 22 октября 1904 г. — Разговоры о предстоящем съезде земцев. До сих пор земцы съезжались нелегально, чтобы говорить об общей программе, которую следует проводить в собраниях. (…) Во всяком случае, это имеет быть первый съезд, официально разрешенный... До сих пор всякая попытка объединения, хотя бы на почве частных вопросов (голод, борьба с эпидемиями и т. д.) внушала самодержавию суеверный ужас. Теперь съезд в обстановкедовериявнушает всей стране большие надежды, которые, вероятно, удивили бы царя, а может быть, и самого Святополка-Мирского... 24-го я приехал в Петербург. 26 октября был по приглашению на интересном собрании наиболее деятельных земцев и журналистов (Ив. Ильич и М. И. Петрункевич, Д. И. Шаховской, Петр Дм. Долгоруков, И. В. Гессен, Н. Ф. Анненский)… говорили о предстоящем съезде земцев. Носятся слухи, что он будет отложен…»

Все названые лица в ту пору были известными общественными деятелями, задумавшими организацию новой партии, которая вскоре получит название конституционно-демократической.

И еще две дневниковые записи Короленко:

1 ноября: «…Вместе с земцами (Шаховским, Долгоруковым, Петрункевичем) в одном поезде поехал и Гербель с поручением Мирского...» И затем: «…Сегодня — 6 ноября съезд уже заседает в частном помещении. Съехалось 104 человека».

7 ноября Короленко написал жене в Полтаву: «Вчера было первое собрание. Съехалось более восьмидесяти земцев (председатели и губернские гласные). Настроение твердое и приподнятое, общий тон совершенно определенный: необходимо участие общества в законодательстве через выборных представителей».


***

Среди тех, кто непосредственно организовывал работу первого русского парламента, был князь Дмитрий Иванович Шаховской (1861–1939), секретарь Первой Государственной Думы, депутат от Ярославской губернии.

В свое время имя Д. И. Шаховского было хорошо известно демократической и либеральной общественности России. Это был видный земский деятель, один из организаторов кадетской партии, а затем министр государственного призрения Временного правительства. Д. И. Шаховской многое сделал для создания основ гражданского общества в нашей стране. За его энергию и деловитость, умение поддерживать товарищеские отношения с самыми разными людьми и в столицах, и в провинции, а также за его постоянное стремление находиться в эпицентре происходящих событий его называли «летучим голландцем».

Судьба Дмитрия Ивановича Шаховского оказалась глубоко трагичной. Его попытки воссоздать единство русской культуры дореволюционного и послереволюционного периодов были прерваны внезапным арестом и гибелью. С бессмысленной жестокостью его расстреляли в 1939 г., когда ему было уже 78 лет!


***

То, что существовало ответное письмо писателю, становится понятным из примечаний, в которых Храбровицким приведен фрагмент письма Натальи Дмитриевны: «Глубокоуважаемый Владимир Галактионович. Письмо Ваше после некоторых странствий до меня дошло, и я чувствую живую потребность ответить на него неоткрыточкой, а письмом же. Позвольте раньше всего Вас поблагодарить от всего сердца за доброе отношение Ваше и за замечания, которые были для меня очень интересны».

К сожалению, полный текст этого важного документа так и остался неизвестным.


***

В отделе редких изданий Центральной научной библиотеки Харьковского национального университета им. В. Н. Каразина сохранилось это раритетное издание книги Н. Д. Шаховской о Владимире Галактионовиче Короленко.

В книге следует отметить четкую и определенную направленность при рассмотрении автором эволюции мироощущения Короленко и становления его как творческой личности. При этом многие суждения Шаховской оказались чрезвычайно меткими. Жизнеописание Короленко, представленное Натальей Шаховской, было первым в ряду других слов о Мастере, каким позже справедливо был признан обладавший литературным и человеческим талантом Короленко. Не следует забывать о том, что это была ее первая проба пера. Книга была написана молодым автором.

Если обратиться к биографической справке о Короленко, помещенной в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона известным библиографом и историком литературы С. А. Венгеровым, то мы увидим, что среди других источников о писателе он особо выделяет труд Натальи Дмитриевны как «обстоятельную книжку княжны Н. Д. Шаховской».

Теперь становится вполне понятным, почему А. Храбровицкий в своих примечаниях был вынужден опустить сведения о социальном положении Н. Д. Шаховской.

Обратимся непосредственно к текстам Шаховской и приведем ряд отрывков и фрагментов, которые рассказывают об основной направленности интересов автора при осуществлении ее замысла.

В первой главе Н. Шаховская пишет о семье писателя:

«…Патриархальность и искренняя религиозность семьи не нарушались принадлежностью отца и матери к разным исповеданиям. Непоколебимая вера в Бога на небе, в одинаково не доступных для критики царя и законов на земле давала удивительную устойчивость мировоззрению, которое влияло на ранние годы В. Г. Короленко. Сам он — в признании ответственности только за свою личную деятельность видит сущность этого мировоззрения, типичного, по его мнению, для честных людей того времени».

• «…твердые нравственные устои отца должны были не в меньшей степени влиять на детей. И тоже, быть может, именно вследствие их почти детской наивности, примитивности и, несмотря на то (или даже именно потому), — глубине и силе».

«…суровая честность отца и его беспокойная мнительность могли отпугивать от него детей. Зато с матерью они всю жизнь были связаны нежной любовью и доверием. Она вносила в семью мягкость и доброту, из которых не меньше, чем из убеждений отца, выходил общий дух гуманности, участия и внимания к человеку, царивший в семье Короленко и составлявший, вместе с большой простотой и безыскусственностью, ее особую атмосферу. Этой атмосфере обязан Короленко многими чертами своего душевного склада…»


Один эпизод во время гимназической жизни произвел на Владимира Галактионовича особенно сильное впечатление. И Шаховская пересказывает этот эпизод: «Генерал-губернатор арестовал маленького гимназиста за то, что тот не снял фуражки. Директор гимназии с достоинством и спокойно потребовал его освобождения, а грозный и властный сатрап, растерявшийся перед законным требованием, должен был его удовлетворить. Для мальчика эпизод этот стал ярким и наглядным доказательством новой для него мысли — о разнице и возможном противоречии между законностью и властью. Уважение к законности осталось на всю жизнь, авторитету власти не суждено было воскреснуть».

Наталья Дмитриевна заключает: «37 лет спустя он вспоминает и рассказывает о нем (эпизоде) в заседании родительского совещания Полтавской женской гимназии» [5].

Автор отмечает, что прямого противоречия между жизнью мысли и чувства у молодого Короленко не наблюдалось.…

Не менее примечателен другой фрагмент, где Шаховская пишет: «К концу гимназического курса Владимир Галактионовичгордо говорил себе, что никогда ни лицемерие, ни малодушие не заставят его изменить трезвой правде, не вынудят искать праздных утешений и блуждать во мгле призрачных, не подлежащих решению вопросов“».

В четвертой главе она утверждает: «Вера в возможность пересоздания мира силами отдельных людей не подрывала убеждения в незыблемости физических законов, а объяснение человеческих поступков из материальных и эгоистических интересов нисколько не мешало самым горячим мечтам о подвиге, о жертвах, о служении народу».

Шаховская раскрывает внутренний мир Короленко, используя его собственные мысли: «Вопрос о смысле жизни, в который вылилось это столкновение, был решен исключительно чувством... Тем не менее, не отверг прав разума на решение важнейших загадок жизни и смерти, как это сделал позже Толстой, когда тот же вопрос в такой же остроте встал перед ним. Он удовлетворился душевным равновесием, которое вернула ему этанеразумнаявера и вновь отказался от решения основных вопросов, как в бытность свою гимназистом. Как тогда, он обратился к вопросамдействительной жизни, не претендуя на знание сущности последних законов. От материализма он перешел не к религии, а к позитивизму».

В шестой главе Н. Шаховская утверждает: «…Короленко остановился на какой-то границе, во всей своей деятельности стремясь соединить жизнь с искусством и в значительной степени в этом успевая. Короленко, вместе с большинством своих товарищей, охотно жертвовал общими и отвлеченными вопросами для острых задачреальной жизни. После того, как живым и непосредственным чувством — верой в жизнь — были побеждены в нем важнейшие для человека сомнения, он больше не забирался в глубь философских проблем…»

Автор объясняет популярность идей народничества следующим образом: «Народничество конца 70-х годов было одновременно и практической программой, и общественно-политической теорией, и живым настроением, цельным и непосредственным отношением к жизни».

Шаховская убеждена, что в очерке Короленко «Ненастоящий город», как она отмечает «этом забытом, почти неизвестном теперь очерке Владимир Галактионович впервые нашел себя — свой оригинальный, ни на кого не похожий склад творчества, свое место в русской литературе». Слова «нашел себя» она выделяет особо.

Шаховская ссылается на статью Иванова, который утверждал, что «подвижничество само по себе вовсе не добродетель». Она полемизирует: «Между тем, для Короленко, конечно, подвижничество само по себе добродетель».

В восьмой главе автор дает весьма категоричную оценку, пожалуй, самому известному сочинению писателя. Читаем: «…посколькуСлепой музыкантдолжен был бытьхудожественно-психологическим экспериментом, это произведение — неудавшийся анализ душевной жизни — никогда не удастся Короленко... Короленко рассказывает и описывает, т. е. дает ряд ярких и великолепных картин, внешних положений и душевных состояний. Он не исследует, т. е. не разлагает эти картины на элементарные движения и не обобщает их в художественные идеи. А потому он обычно выбирает темы, которые интересны, как событие или картина, и чаще всего, будучи действительными фактами, интересны уже фактом своего существования. Это нелитературныйинтерес, и чем дальше Короленко от „литературы“, тем он бывает поэтичнее, ярче и сильнее».

Четкая позиция Н. Д. Шаховской видна и в другом отрывке: «Несмотря на шумный успех „Слепого музыканта“ и некоторых рассказов, самое оригинальное и значительное, что было им написано за первые годы литературной деятельности, — это сибирские рассказы и очерки с натуры».

Биограф как бы размышляет вслух: «Бродя по Нижегородской губернии, Владимир Галактионович чаще всего наблюдает религиозную жизнь народа. Здесь больше всего проявляется подлинная народная душа, всего богаче материал для наблюдения, наиболее возможны интересные встречи и впечатления.

…разочарование в народной мысли, таким образом, не было единственным результатом посещения раскольничьих скитов.

…к народной вере его влечет та подлинная, внутренняя жизнь чувства и совести, которую он умеет в ней найти, которую не может затемнить наивность и убожество убеждений».

В девятой главе («Общественные отношения») Шаховская упоминает о первом посещении Короленко Толстого. Она пишет: «...кажется, что впечатление его от этого свидания было не особенно хорошее.

других личных сношений с Толстым у него не было до 1909 г., когда статья его о смертной казни вызвала письмо к нему Толстого и затем посещение им Толстого. Он нигде не рассказал об этих посещениях, но отношение его к Толстому улавливается довольно ясно из некоторых статей... Преклоняясь перед многим в Толстом, по его словам, он всегда ценил в нем, кроме „титанической силы художественного подъема“, „неутомимое и смелое искание правды“.

В другом случае Шаховская сравнивает позиции этих писателей по решению правовых проблем: „…никогда не поднимая вопроса о законности и нравственности суда, как это делает Толстой, В. Г. Короленко вполне мирится с судом. Принимая идею справедливого возмездия, он не взывает к милосердию суда, но всегда к справедливости. При этом он любит справедливость не как отвлеченную идею, а ее практическое применение, всегда связанное с судьбой живых людей.

Примечателен отрывок, где Наталья Дмитриевна Шаховская цитирует фрагмент статьи Короленко о Толстом. „Мы тоже еще недавно верили в близкое царствие Божие на земле, — писал в 1908 г. В. Г. Короленко в статье о Толстом, — и признавали формулу — все или ничего. Но суровая история борьбы нескольких поколений напомнила нам старую истину, что царство Божие нудится, что одной проповеди недостаточно даже для воспитания, что формы общественной жизни являются, в свою очередь, могучими факторами совершенствования личности и что необходимо шаг за шагом разрушать и перестраивать эти формы“.

В десятой главе биограф рассматривает самые важные, по ее глубокому убеждению, черты личности писателя: „Он вообще особенно чуткий к вопросам нравственности, ясно тяготеет к идее справедливости, как элементарной форме нравственного сознания, как к основе, к первой ступеньке морали. Его занимали отвлеченные психологические темы и изображение детского мира, вопросы жизненной, практической философии и рассмотрение интеллигентской идеологии.

Шаховская убеждена, что „…более, чем когда-либо, печатное слово служило В. Г. Короленко орудием для достижения конкретных, непосредственных целей, для практического осуществления идеи справедливости и беспристрастия… в самой глубокой и скрытой жизни мысли он искал общего между своим отношением к миру и народной религией…

Шаховская сближает имена Короленко и Чехова: „Внутренняя свобода от партий и направлений, интерес к человеку, не зависимо от его убеждений, внимание к человеческому чувству, наконец, уменье найти красоту и ценность жизни самой по себе — сближает В. Г. Короленко с Чеховым.

Касаясь чрезвычайно активной публицистической деятельности писателя, Шаховская пишет: „Владимир Галактионович не раз приходилось встречаться с судебными делами... Недаром в молодости он мечтал об адвокатской деятельности… в конце 80-х и начале 90-х годов он часто присутствует на судебных разбирательствах и излагает их в газетах. И далее: „Он вообще особенно чуткий к вопросам нравственности, явно тяготеет к идее справедливости как элементарной форме нравственного сознания, как к основе, к первой ступеньке морали. Шаховская пишет: „Искреннее печатное слово, правдивый рассказ о событии, точный отчет судебного заседания — таковы были его орудия в этой борьбе. Здесь более чем когда-либо, печатное слово служило В. Г. Короленко орудием для достижения конкретных, непосредственных целей, для практического осуществления идеи справедливости и беспристрастия.

По ее глубокому убеждению, „только через чувства и настроения людей подходит В. Г. Короленко к формам общественной и политической жизни. Сами по себе формы эти для него не интересны. Между тем — в случайных эпизодах ярче и яснее проявляются такие чувства, чем в налаженном течении обычной жизни…

Она отмечает также широту интересов Короленко: „В бытовых очерках Владимира Галактионовича часто разбросаны исторические штрихи... Его, кроме того, занимали и чисто исторические темы... Он собирал материал для большой работы из истории пугачевского бунта. В нижегородских архивных занятиях он близко подошел к научной, исторической работе.

В тринадцатой главе она словно размышляет вслух: „Самая страшная несправедливость, какая только может быть, ведущая к самому ужасному, что может случиться с человеком, к лишению жизни, — эти два чудовищных для Владимира Галактионовича преступления, соединившись в русской жизни в том, что известно под именем военного правосудия, приковали к себе надолго его внимание, отняв у него возможность спокойной работы.

И, наконец, в последней главе заключает:

…Нельзя подводить итоги деятельности не закончившейся, от которой общество вправе еще многого ждать. Но можно отметить теперь же основные черты дарования и личности Короленко, чтобы этим приблизиться к пониманию его жизни и творчества в их единстве.

• …я хочу здесь подчеркнуть две особенности его художественного таланта. Это, во-первых, сила и яркость изображения, глубокое чувство гармонии и красоты, изящество и картинность слога — всеми признанная поэтичность и художественность.

Во-вторых, — правдивость, близость к действительности и индивидуальности, отсутствие сложных положений и анализа душевной жизни, простота фабулы — свойства, совокупность которых я назвала бы описательностью. Эта черта сказывается и в самом процессе творчества“ (выделено Шаховской — С. Ш.).

Стремясь постигнуть основные мотивы творчества писателя, Шаховская пишет: „Любовь к близкому (выделено Шаховской — С. Ш.) — так можно было бы коротко назвать это неустанное внимание к окружающей жизни и людям.

Там же Шаховская весьма категорично утверждает: „Итак, художественную деятельность Владимира Галактионовича можно оценивать независимо от ее хронологических рамок, отдельных лет и периодов. … очевидно, что художник насиловал иногда свой талант, выходя за пределы той области, где он был полным хозяином. Потому некоторые из крупных его вещей соединяют большие достоинства с серьезными слабостями...

Но правда, что В. Г. Короленко влечет к себе область чувства, глубочайших и элементарных свойств и движений человеческой души, которые в народной психологии обнаруживаются с наибольшей силой, цельностью и яркостью. Тем не менее, при определении его писательской индивидуальности, главное — не в выборе художественного материала, а в обработке его, которая и составляет секрет своеобразного таланта (выделено Шаховской — С. Ш.).

мне представляется, что сила творчества В. Г. Короленко возрастает с приближением к индивидуальному, к эпизодическому, к конкретному, и следовательно, к жизни, достигая своей высшей точки в изображении действительных впечатлений“.

Характеризуя общественную деятельность Короленко, она отмечает: „…он принимает самое живое, личное участие в разных общественных начинаниях… по-прежнему живя с пером в руках, он … непосредственно влияет на местную жизнь своими корреспонденциями. Его статьи и заметки о местных делах, которые от времени до времени появляются в „Русских ведомостях“, вызывают иногда значительное волнение. Он охотно выводит на свет частные случаи административных притеснений, отстаивая общественные просветительные начинания. В своей деятельности он не остается спокойным наблюдателем; вокруг него всегда борьба“ [12]. При этом Наталья Дмитриевна неизменно приводит ссылки на конкретные публикации Короленко в печати по тому или иному вопросу текущей жизни, отметив, что „в начале 1900-х годов он сделался одной из самых крупных фигур, связанных с поднимающимся общим политическим движением.

Обобщая, Шаховская заключает:

Это чувство ответственности за происходящее кругом, сознание обязанности действовать, защищать, бороться, немедленно и единственным путем, который есть в его распоряжении — словом, все ясней и ясней проходит в последние годы через всю общественно-политическую деятельность В. Г. Короленко.

• …Стоя в самой гуще политической борьбы и партийных споров, Владимир Галактионович сохранил в полной чистоте свою внепартийность, которая не была только вывеской.

• …Его „моральная сила“ действовала в направлении определенных политических взглядов, а сам он совсем не чужд политическим интересам… он находит горячие слова, чтобы протестовать против административного произвола“.

Автор книги убеждает читателя отнюдь не голословно, а напротив, постоянно приводит конкретные факты и тексты, прежде чем выходит на итоговую мысль. Она пишет:

 „В. Г. Короленко — политический деятель особого типа.

• Он политик без программы максимум и программы минимум, политик, поскольку политика —реальная борьба лиц и явлений“. … Зато он стоит совершенно в стороне от теоретических соображений, от борьбы идей, в которую выливается для других совокупность отдельных фактов и явлений.

• Говоря о политических вопросах, он говорит всегда об известных ему людях, фактах, событиях и только о них, — в этом особенность его отношения к политике.

Когда ему приходится затрагивать, например, акт о веротерпимости 17 апреля 1905 г., его не занимает оценка его общих положений, но он пытается представить себе этот акт в живом действии…

Автору нельзя отказать в глубоком постижении своеобразия своего „героя“:

…В. Г. Короленко — представитель романтического искусства в своем исключительном внимании к отдельному человеческому чувству, в своей художественности, не знающей типов и обобщений.

Любовь к жизни — одна из коренных черт В. Г. Короленко. Он любит жизнь, прежде всего, в ее элементарных, осязаемых, материальных обнаружениях. Любит жизнь как противоположность смерти, верит в абсолютную ценность человеческого земного существования, и потому так страстно, с такой потрясающей силой умеет говорить о человеческих страданиях и смерти.

Сила чувства (выделено Шаховской — С. Ш.), по которой В. Г. Короленко не имеет себе равных, поднимает его на высоту исторического значения одновременно в искусстве и в жизни, та самая сила чувства, которая делает для него текущий момент, данное место, отдельного человека — самыми важными, единственно значительными.

В заключительной главе Н. Д. Шаховская как бы завершает собственные размышления, причем делает это не отстраненно: „Я хочу здесь подчеркнуть две особенности его художественного таланта. Это — во-первых — сила и яркость изображения, глубокое чувство гармонии и красоты, изящество и картинность слога — всеми признанная поэтичность и художественность. Во-вторых — правдивость, близость к действительности и индивидуальности, отсутствие сложных положений и анализа душевной жизни, простота фабулы — свойства, совокупность которых я назвала бы описательностью. Эта черта сказывается и в самом процессе творчества“ (выделено Шаховской — С. Ш.).

• …самые значительные, потрясающие статьи В. Г. Короленко обязаны силой своего впечатления этой способности — понимать все общественные и политические вопросы прямо и непосредственно из человеческого чувства, и потому — к такому же чувству апеллировать. Эта близость к чувству, близость к человеческой душе, дает ему громадную силу и неотразимую убедительность».

Таковыми были ее итоговые мысли в финале этой замечательной книги, в которой автор взялась за трудную задачу — осмыслить феномен личности и писательского дара Короленко. Проникновенно звучит фраза, выдающая ее личные чувства к писателю: «Может быть, о нем когда-нибудь забудут совсем, тем больше оснований современникам ценить и любить его своеобразный талант, современникам, с которыми он — весь и всегда, не оставляя текущей жизни для этой относительной вечности».

Приводя так много высказываний Шаховской из ее книги о писателе, я не могла отделаться от ощущения, что они во мне самой находят какой-то важный для моей души отзвук, и это делает меня не только собеседником автора, но ее единомышленником и даже со-творцом.


Неожиданное отступление


Летом 2007 года я была в Москве, где мне посчастливилось познакомиться с дочерью Натальи Дмитриевны и задать ей ряд вопросов. Один из них — как к этой пробе пера отнеслись ее близкие и родные? Елизавета Михайловна ответила: «Я найду и вышлю вам отзыв моего отца, написанный задолго до их брака».

С нетерпением я ожидала этот документ. Прошло немного времени, и вот он уже лежит передо мной. Текст привожу почти полностью:


«26 марта 1912 г… прочитал Вашу книгу по порядку, от начала до конца. Я читал ее как почти незнакомую, — до такой степени влияет на впечатление цельность и формальная законченность. И впечатление у меня теперь новое, оно сводится к тому, что по прочтении Вашей книги у читателя остается очень определенное и уловимое представление о Короленке, зафиксированное даже Вами в четкие и выпуклые формулы.

Я сказал бы только, что из двух не вполне сплетенных элементов Вашей книги, у читателя гораздо больше остается от „характеристики“, чем от „биографии“.

Ваша книга рассказала очень легко и про это, но также довольно неровно.

Я разделяю Гулино мнение об этом. (?)

Начальные главы не только по содержанию, но и по изложению сильно отстают от последних. Вообще, вторые две трети книги, начиная, пожалуй, с „Первой ссылки“, лучше первой, и чем дальше, тем лучше, за исключением нескольких страниц о поездке Короленко заграницу, которые оставляют впечатление несколько досадной беглости.

Лучше всего мне показалось заключение. О нем мне хочется говорить особо, но не знаю, сделаю ли это в сегодняшнем письме. А пока выскажу мое основное возражение против всей книги: у Вас Короленко получился каким-то законсервированным. Каким он родился „с живым чувством единичного“ и „романтизмом деятельности“, таким и пребывает до конца дней.

В Вашем изложении очень мало видно внутреннее движение его развития. Биография его как будто исчерпывается переездами с места на место и встречами с разными людьми. Остается впечатление, будто Короленко всю жизнь стоял на месте, а жизнь текла мимо него, как кинематографическая лента, к которой он хотя и любовно присматривался и из которой выхватывал куски для живописания, но их себе внутренне не ассимилировал (т. е. не жил?). Как будто Короленко реагировал на выхватываемые им кусочки всегда из чего-то уже готового, но как это готовое сложилось в нем и как на это сложившееся влияли выпавшие на его долю жизненные впечатления и опыты, — этого Вы не рассказали. Впрочем, мое возражение нуждается в важном ограничении. Я думаю, судя по всей Вашей книге, что Короленко действительно обладает в высокой степени консервативной психикой.

Вы указываете в одном месте, что в писательстве он явился сразу как законченный талант и что в его художественном творчестве нет развития, а есть колебания. Так же, пожалуй, может в существенных чертах обстоять и со всем строем его личности.

То, что Вы называете „романтизмом действительности“, было ему прирожденно, и с ним он остался. Но в пределах этого ощущения жизни и отношения к миру было же развитие.

Вы вместе с Овсянико-Куликовским считаете, что Короленко глубоко впитал наследственное, домашнее, детское и ощущал это первоначальное приобретение гораздо сильнее и непосредственнее в течение всей последующей жизни, чем позднейшие наслоения от нее. Это, мне думается, очень верно... Но это первое детское приобретенье только эмбрион, на котором развился большой Короленко.

В заключении и в некоторых местах других глав Вы раскрываете очень сложное в своей своеобразной элементарности жизнеощущение Короленко. Как же образовалась эта сложность? Как создалась она из простого детского чувства жизни, сохранив тот же тон? На этот вопрос в Вашем изложении нет ответа.

Я думаю, следовательно, что отчасти Вы были правы и верно отметили основную неизменность тона, которым окрашена жизнь Короленко, начиная с детства до совсем зрелых лет. Но Вы слишком упростили историю его жизни. В заключении, где Вы так полно и, по моему мнению, хорошо очерчиваете характеристику Короленко, он как-то является у Вас сразу снабженным всей сложностью зрелых лет, точно Афина из головы Зевса.

Насколько полна Ваша характеристика, настолько же неполна в этом отношении биография. И мне думается, что этот недостаток Вашей книги вызван тем, что Вы все же слишком схематизировали Короленко. Схематизация в некоторой степени необходима во всякой биографии и характеристике. Но Вы не преувеличили ее?

Ваша схема, пожалуй, не исказила облика Короленко, но чрезмерно упростила его. Вы как будто хотите всего Короленко вывести из того, что называете романтикой действительности и почти однозначных с этим душевных черт — „любовью к близкому“ и „живого чувства единичного“. А, вероятно, в нем были и другие, самостоятельные, но существенные черты, которые не вытекали из этих, но с ними синтезировались, потому что, конечно, не были с ними в разладе. Я не знаю, какие. Но в его напряженном и чутком внимании к насилию, чинимому отдельным людям, которое так ярко выразилось в его знаменитых публицистических статьях, — в его отвращении от всяких ужасов жизни — чудится целый склад моралистического мировоззрения. В его заинтересованности народными верованиями есть, может быть, большее, чем Вами отмеченное. На этом, особенно же на последнем, я, разумеется, не настаиваю. Я высказываю это только как сомнение.

Чтобы Вы не поняли превратно меня, я здесь повторяю, что, по моему впечатлению, в Вашей книге облик Короленко не искажен. Он, пожалуй, только упрощен, и то это не относится к заключению, которое, еще раз скажу, мне очень нравится. Очень нравятся мне тоже почти все главы второй половины книги.

В общем, мне приятно, что существует эта книга. То, что я хочу еще сказать по поводу заключения, отложу до другого раза. Скажу, когда увидимся, или еще напишу».

Этот подробный отзыв был направлен из Москвы в Ярославль, где в то время жила Наталья Дмитриевна. Упоминание о «Гуле» как еще об одном читателе этой книги требует уточнений. Так в семье Вернадских всю жизнь звали сына Георгия. В детстве, когда только начал говорить, он называл себя «Гулей». Вот потому и звали его так самые близкие и друзья.

Долгие годы длилась дружба двух семей — Вернадских и Шаховских, и была она необычайно крепкой. Дружили В. И. Вернадский и Д. И. Шаховской, дружили и их дети.

В 1910-е годы в Москве существовал «Кружок прогрессивной молодежи», который занимался распространением книг среди крестьян и пропагандой общественно-экономической организации в деревне. В нем активно участвовали Георгий Вернадский и Наталья Шаховская. Их объединяла во многом общая идея либеральных преобразований в общественной жизни страны.

Мнение «Гули» о биографии, написанной «довольно неровно», упоминается корреспондентом Шаховской, конечно же, не случайно.

Примечателен интересный и немного неожиданный факт: оказывается, Георгием Вернадским в 1909 г. был написан рассказ под названием «Наташа», который он отослал в редакцию журнала «Русское богатство». Об этом стало известно из письма В. Г. Короленко сотруднику журнала «Русское богатство» А. Г. Горнфельду.

17 июля 1909 г. писатель сообщил о последней своей работе в качестве редактора молодых авторов: «Что касается „Наташи“ Вернадского, то Вы, наоборот, считаете, что у меня была рукопись, а я ее и не видел. У меня были три его рассказа: „Кузьма“, „Начало“, „Лида в деревне“. Все кое-что обещают… „Лида в деревне“ дает, правда, незначительный, но тонко и изящно намеченный образ, но по общем обсуждении рассказы были возвращены».

Рассказ «Наташа» был напечатан в 1910 г. в первом номере журнала. Надо полагать, что название рассказа автором было выбрано не случайно, а навеяно непосредственным общением с другом юности — Наташей Шаховской.


***

Однако вернемся к тексту письма из Москвы и обратим внимание на то, что корреспондент Шаховской признает: общее представление о В. Г. Короленко дано читателю в «четких и выпуклых формулах», но в то же время отмечает и «досадную беглость».

Критик вполне справедливо замечает, что «мало видно внутреннее движение развития таланта Короленко, как будто „в писательстве он явился как законченный талант“». И сетует на то, что автор «слишком упростил историю его жизни», но в то же время такая «схематизация не исказила образ писателя в целом» (эти слова выделены в письме — С. Ш.).

В этом отзыве не только видна неординарность личности автора письма и способность к аналитичному мышлению, но весь отзыв в целом воспринимается как еще одно читательское свидетельство вдумчивого восприятия творчества Короленко. И что-то исключительно личное и интимное звучит в заключительных строках этого письма: «…в пасхальную ночь я был у заутрени с Ниной и Гулей… в церкви было очень хорошо, но говорить об этом таким маловерам, как я, не годится. Да и не сумею рассказать, что было хорошо, но осталось чувство чего-то серьезного и значительного о том, что было в церкви. Я поразился тем, как Нина переживала богослужение, и жалел, что Вы этого не видели…»

Нина Ильинская была троюродной сестрой и женой Вернадского-младшего.

29 марта 1912 г. последовало новое письмо в адрес Шаховской:

«…Ваша открытка меня совсем огорчила. Вы, по-моему, неверно поняли Гулино мнение о своей книге. Теперь боюсь, что не так и меня поймете. Всегда гораздо легче формулировать недостатки книги, чем ее достоинства.

Когда я излагал Вам в письме свое мнение, у меня было такое сознание: хорошо, и мне нравится. Но… и писал главные из этих „но“. Написал немножко и о том, что нравится, но сделать это гораздо труднее, и потому вышло гораздо менее подробно и полно. Особенно трудно сделать это, когда автор не чужой, и то, что нравится в книге, нравится в нем самом.

Я не раз говорил с Гулей о его впечатлении от Вашей книги и знаю, что мы с ним почти во всех оценках сходимся, а особенно в одной: Вы страшно не правы, делая вывод, что брались „не за свое дело“. Вы не без гордости пишите, что „неудача“ Вас не огорчает, потому что учит. Если она учит Вас такому выводу, то, поверьте, учит плохо.

Вы можете, конечно, считать недостатки, которые видите в своей работе или на которые Вам указывают, своей неудачей, но как можно распространять этот приговор на все! Это уже бес гордости в Вас говорит. Максимализм — „все или ничего“ — это мерка хорошая для героической оценки устремления в будущее, но совсем не годится…» (обрыв письма — С. Ш.).


***

О том, как было воспринято это письмо, свидетельствует строка из письма, датированного 1 апреля 1912 г.

Москва — Ярославль.

«Первые три страницы написаны до получения Вашего сердитого письма…»

Корреспондент признает, что автор книги дает представление о В. Г. Короленко в «четких и выпуклых формулах», но в то же время «довольно неровно», при этом отмечает «досадную беглость». Он пишет о том, что, к сожалению, мало видно внутреннее движение развития характера и таланта и что некоторая схематизация не исказила, но все-таки упростила биографию в целом.

Автором этих писем и подробного отзыва на книгу Натальи Дмитриевны был ее будущий муж — Михаил Владимирович Шик.


Еще об одной книге о Короленко


Наталья Дмитриевна Шаховская создала еще одну книгу о Короленко, но уже в советское время, после смерти писателя. Очевидно, что личность писателя как редкий феномен гармонии жизни и творчества в отечественной культуре занимала в ее внутренней духовной жизни особое место.



Новая книга Шаховской была качественно иной и направлена она была прежде всего к молодому читателю новой России. Приведем полное библиографическое описание этого издания: Шаховская Н. Д. «Молодые годы В. Г. Короленко». (М.: Молодая гвардия, 1931. Обложка работы В. А. Фаворского. — 168 с.).



Книга была напечатана тиражом более 10000 экземпляров. В двух частях она содержит 19 глав.

Из оглавления становится очевидным, что в своей новой работе автор опиралась прежде всего на главное произведение писателя — «Историю моего современника», в котором нашли отражение основные этапы его жизни. По сути, она сделала доступным это сочинение писателя массовому молодому читателю. Ей удалось заинтересовать читателя самой личностью Короленко, показав, в каких сложных жизненных условиях формировался его характер.

К моменту создания этой книги Н. Д. Шаховская, безусловно, была уже знакома со всеми частями «Истории моего современника», наиболее полно напечатанной к 1929 г. (время сдачи рукописи Шаховской). К сожалению, ей, как и многим другим читателям, не было известно полное и бесцензурное издание этого сочинения Короленко, поскольку оно вышло только… в 1965 г. [18] Книга завершалась главой, в которой было подробно рассказано, как зарождалось первое литературное произведение писателя.

Вторая книга Шаховской о Короленко никоим образом не подменяла первую, скорей, напротив, в ней как бы продолжался давно начатый разговор с читателем. Написана она в виде беседы, живым, образным языком.

Приведем всего несколько фрагментов. Они касаются времени, когда писатель понял свое основное назначение. Шаховская писала:

«Теперь Короленко точно нашел себя, свою особенную литературную форму. Это — правдивое изображение виденных им людей, с их меткими определениями и с серьезными выводами. Короленко уже не сомневался в себе, в своем призвании, в своем таланте. Но надо было чем-нибудь жить… и он поступил письмоводителем в железнодорожное управление. В Перми у него нашлось много друзей ссыльных. Жизнь начинала входить в колею».

• «„…я видел и испытал, — писал он, — как произвол вторгается во все отправления жизни. Я видел столько неправды от существующего строя, что дать обещание в верности этому строю я не могу. Совесть запрещает мне произвести требуемые от меня обещания“… он жил, как и раньше, только каждый день ждал ареста. Но на душе у него было спокойно».

«…Он нашел здесь большое и интересное общество. Здесь были многие участники большого процесса 193-х[1], мирные народники-пропагандисты, и народники-террористы, противники и сторонники цареубийства. Одни из них горели одушевлением, другие теряли веру и силы в неравной борьбе. Неисходное горе их было в том, что они боролись за народ одни — без народа... Об этом роковом тупике тогдашнего периода революции думал Короленко, выезжая из Иркутска на почтовой тройке в холодный ноябрьский день».

«…мысли, образы, воспоминания теснились в голове, просились на бумагу».

Заключительная фраза книги Шаховской звучит так: «Да, он не мог не писать. Среди ссыльных скитаний, сам того не зная, он нашел себя. В нем созрел писатель».

Эта фраза прозвучала как своеобразный призыв к читателю — обратиться непосредственно к слову самого Короленко.

Обратим внимание на два важных момента: на сравнительно большой для того времени тираж и на художественные иллюстрации, выполненные знаменитым художником — иллюстратором многих классических произведений Владимиром Андреевичем Фаворским.

Не только обложка В. А. Фаворского, но и отдельные рисунки в виде графических заставок к каждой главе украшают это издание и значительно усиливают эмоциональное воздействие текста на читателя.


***

Если окинуть взглядом всю жизнь Фаворского, она представится жизнью художника, прошедшего за пятьдесят лет тот путь, который у истории искусства занял много веков. Он начал как человек, творящий непосредственно, не знающий никаких приемов, а окончил как классик мирового искусства. По своей природе он не мог не творить, это его свойство, его особенность, его своеобразие. Нет, наверное, ни одного из разновидностей жанров искусства, которым не занимался бы Фаворский, не обогатив их, не углубил, не проявил себя оригинальным мастером.

Шаховские и Фаворские

Владимир Андреевич Фаворский многолетне и тесно был связан с семьей Шаховских-Шиков. И эти связи были не только родственными, но и творческими. Он был другом Михаила Шика, которого знал еще с гимназических лет.

Пройдут годы, и дочь Фаворского Мария выйдет замуж за младшего сына Натальи Дмитриевны Шаховской и Михаила Шика — художника и скульптора Дмитрия Михайловича.

Владимир Андреевич Фаворский (1886–1964) вошел в отечественное искусство как российский и советский художник-график, книжный иллюстратор, сценограф, живописец-монументалист, педагог и теоретик искусства. С 1962 г. он был действительным членом Академии художеств СССР.

Он обучался в московской пятой гимназии, где учились и Георгий Вернадский, и Михаил Шик. Все они были дружны с детства. Именно для Миши Шика Фаворский выполнил свой первый художественный книжный знак. Это относится к периоду первых опытов художника в области деревянной гравюры, то есть к 1906–1907 гг. Это была простая проба штихеля[2], в которой, как и в беспомощной надписи «exlibris M. Schick», еще ничего не указывало на будущего мастера экслибриса. Экслибрис Шика был напечатан, но практического применения не получил. По внешнему виду он был похож скорее на наклейку или этикетку.

В 1906–1907 гг. Фаворский поехал в Германию, где занимался в частной художественной академии в Мюнхене и параллельно изучал историю искусства в Мюнхенском университете.

С 1907 по 1913 г. он продолжил обучение на искусствоведческом отделении Московского университета.

В 1925 г. Фаворский написал книгу, которая в дальнейшем помогала многим книжным иллюстраторам и графикам. Книга называлась «Шрифт, его типы и связь иллюстрации со шрифтом». В настоящее время она является подлинной редкостью.

В 1930 г. В. А. Фаворский становится профессором Полиграфического института, а с 1934 г. был также профессором Института изобразительного искусства в Москве.

Нет ничего удивительного в том, что когда Н. Д. Шаховская задумала свою новую работу о Короленко для издательства «Молодая гвардия», то художник вызвался помочь ей в оформлении книги. И в самом деле, книга «Молодые годы Короленко» от этого только выиграла.

К 1931 г. (времени издания второй книги Шаховской о Короленко — С. Ш.) Фаворский был уже известным мастером книжной графики, и многие его работы считались подлинными шедеврами (например, иллюстрации к сочинениям Пушкина и к «Слову о полку Игореве»). Фаворского отличала необычайная широта художественных интересов — от книжной гравюры до монументально-декоративного искусства.

По его собственному признанию, он «никогда не был в узком смысле изобразителем, а в книжном деле делал всю книгу и одинаково занимался и иллюстрацией, и шрифтом».

На небольшом пространстве гравюры ему удавалось создать особый мир, который он открывал как художник-мыслитель.

В искусстве Владимир Фаворский был подлинным подвижником, а в чисто человеческом плане — отзывчивым, мудрым и кристально чистым человеком. Всем своим творчеством он утверждал действенность истинного Добра и Красоты.




В. Фаворский в разные годы жизни


Гравюры В. Фаворского в книге Шаховской о В. Г. Короленко


Вторая книга Н. Д. Шаховской быстро разошлась по всем концам России. Так, знаменитая пианистка и яркий деятель отечественной культуры Мария Вениаминовна Юдина, которая много лет дружила и с самим художником, и с членами его семьи, 14 декабря 1931 г. в письме из Алма-Аты к своей давней приятельнице Е. Скржинской признавалась: «…я читаю вслух „Молодые годы Короленко“…»

Строчка этого письма послужила доказательством того, что книга Н. Шаховской о Короленко тотчас же нашла отклик в сердцах разных читателей, в первую очередь таких тонких и взыскательных, как Мария Вениаминовна Юдина. Строка звучала призывно. Юдина признавала в Фаворском одного из своих духовных учителей. Она часто общалась со всеми членами его дружной семьи. Мы вправе предположить, что автор и читатель в данном случае могли быть тоже хорошо знакомы.

К сожалению, оба раритетных издания Шаховской о писателе отсутствуют в библиотеке, носящей его имя. Зато в отделе редких изданий Центральной научной библиотеки Харьковского университета им. В. Н. Каразина они бережно сохраняются.


Из творческого наследия Н. Д. Шаховской


Следует заметить, что ряд других книг Н. Д. Шаховской, изданных ею как до революции, так и в 1930-е гг., сохранился в Харьковской государственной научной библиотеке им. В. Г. Короленко. Последовательно рассматривая эти издания, можно хотя бы частично составить представление об интересах и внутреннем мире их автора.


***

На титульном листе самой ранней по времени издания книги Н. Шаховской, напечатанной в 1914 г. в Москве в книгоиздательстве К. Ф. Некрасова и сохранившейся в фондах ХГНБ, указано: «Князь Даниил Галицкий» [19]. Эта небольшая брошюра в 32 страницы была напечатана в специальной серии «Библиотека войны», причем под № 31–32, что свидетельствует о том, что серия была достаточно востребована.

Несмотря на сравнительно небольшой объем, брошюра имеет вполне четкую композицию. Язык указывает на то, что книга задумывалась как массовое издание, доступное широкому кругу читателей.



Обратим внимание на итоговые мысли Н. Д. Шаховской:

• «Без помощников внутри страны, кроме брата, без союзников вне ее, на которых можно было бы положиться, без соседей, от которых не надо было бы ожидать нападения — в таких условиях строил он свои планы. Вчерашние союзники сегодня превращались во врагов, дружеские связи не выдерживали испытаний, крепость и мощь страны имели опорой только личные качества князя — не внутреннюю устойчивость княжества.

…Русские князья того времени часто бывали храбрыми воинами и достигали иногда большой мудрости. Но они редко были рыцарями и еще реже — государственными деятелями. Даниил по качествам своим мог быть и тем, и другим. Но в его задачах было внутреннее противоречие, и планы его не могли осуществиться».

Можно предположить, что автор этой брошюры имел достаточный запас исторических знаний.


***

В 1915 г. в том же книжном издательстве К. Ф. Некрасова была напечатана другая книга Н. Д. Шаховской под названием «В монастырской вотчине XIV-XVII века» с подзаголовком: «Св. Сергий и его хозяйство» [20].



По внешнему виду она напоминает скорее брошюру, и вышла в популярной серии «Русская история в культурно-бытовых очерках», общую редакцию которой осуществлял историк В. Я. Уланов[3].

Работу Н. Д. Шаховской отличает неординарность подхода к историческому прошлому. В ней она, как историк, рассматривает деятельность преподобного Сергия Радонежского с непривычной стороны. В предисловии «От редакции» дано краткое объяснение появления этой работы: «Настоящая брошюра дает картины из быта монастыря-вотчинника, с его крупным натуральным хозяйством, питавшимся неугасимыми порывами русских людей „взыскивать града невидимого“ при посредстве „тленных благ мира сего“». Особо подчеркивается, что все черты, характерные вообще для монастыря XIV–XVII вв., растворены в этой брошюре в индивидуальной картине быта и жизни «Сергиева дома» и проявлены в описании ярких исторических событий и деятельности отдельных лиц. И еще: «Брошюра эта, наряду с другими, готовящимися к печати, по мнению редакции, послужит началом популяризации в научно-общедоступном изложении различных вопросов из удельно-феодального и смежного с ним московского периода русской истории».


Работы Н. Д. Шаховской в биографическом жанре


В более поздние годы Н. Д. Шаховская стала известной детской писательницей, и ряд ее книг также сохранился в фонде библиотеки. Установлено, что в 1920–30-е годы Н. Д. Шаховская успешно работала как детская писательница в жанре научно-популярных биографических очерков.

С книгоиздательством «Посредник» еще в начале ХХ в. были творчески связаны ее родители — Дмитрий Иванович Шаховской и Анна Николаевна (урожденная Сиротинина).

В конце ХIХ века Анна Николаевна активно участвовала в подготовке переводов популярных книг для народа, выходивших в издательстве «Посредник».

Отдельную и малоизученную страницу творческой биографии Шаховской составляет и ее сотрудничество с книгоиздательством «Посредник». Просветительские традиции старшего поколения Шаховских затем нашли свою преемственность в деятельности Натальи Дмитриевны.

Самой ранней из сохранившихся ее книг советского периода является научно-популярная брошюра под названием «Жизнь первобытного человека», вышедшая в 1929 г. [23]

В 1933 г. в кооперативном издательстве «Посредник» вышла книга Н. Д. Шаховской для детей под названием «Два механика» [24]. В ней рассказывалось о двух российских изобретателях — И. Ползунове и П. Кулибине. Обложка была выполнена художником П. И. Кузьмичевым. В книге совсем немного страниц — чуть более восьмидесяти. Она представляет собой третье переработанное издание, что свидетельствует о ее востребованности.

В 1934 г. в Москве в книгоиздательстве «Посредник» вышла новая книга Н. Д. Шаховской — «Последнее путешествие капитана Скотта». Тираж ее по тем временам немалый — 8000 экз. В книге почти 200 страниц. Обложка исполнена очень красочно. Это была гравюра на дереве художника П. Н. Рябова. Заметим, художник П. Н. Рябов был учеником Владимира Андреевича Фаворского.



Основной текст книги предваряет предисловие «От издательства»: «Составительница книги использовала не только дневник Р. Скотта, но и статьи участников его экспедиции, до сих пор не переведенные на русский язык. Эти материалы рассказывают, как была подготовлена экспедиция Р. Скотта, снаряженная лучше, чем какая-либо другая экспедиция к полюсу до мировой войны, и в то же время вскрывают те ошибки, которые были при этом сделаны».

И еще: «…приложенные к книге карты дают представление об обширном материке, на котором находится Южный полюс — Антарктиде — в том виде, в каком эта земля стала известна во времена Р. Скотта... Экспедиция капитана Скотта не была единичным предприятием небольшой группы ученых, действовавших на свой риск и страх. Она была лишь звеном в цепи исследований, которые были прерваны мировой войной, но затем возобновились при помощи новых завоеваний техники».

Последняя фраза предисловия звучит как признание объективных заслуг автора: «Книга Н. Д. Шаховской, иллюстрированная фотографиями, снятыми во время путешествия Скотта, является попыткой рассказать об этом путешествии на основе подлинных источников, в возможно более доступной форме».

Позже сын Натальи Дмитриевны Дмитрий Михайлович Шаховской об этой книге вспоминал так: «В 1920–30-е годы она писала популярные книги для юношества по истории научных изобретений и о выдающихся путешественниках. Эти книги мы в детстве очень любили. Особенно я запомнил „Последнее путешествие капитана Скотта“ — о героизме и высоком чувстве долга».

Ее дочь, Елизавета Михайловна Шик, отмечала: «В 1930-е гг. Н. Д. Шаховская сотрудничала с издательством „Посредник“, переводила и писала для детей и юношества популярные книги о путешественниках, изобретателях, ученых.

Последняя ее книга, написанная вместе с М. В. Шиком, — о Фарадее — была издана трижды: в 1937 г. („Загадка магнита“ [25]), в 1947 г. („Майкл Фарадей“ [26]) и в 1968 г. („Повелитель молний“ [27]) …» [28, с. 367]


Эти сведения дают интересный материал для продолжения поиска ее книг и, в первую очередь, книги, написанной в соавторстве с мужем.

История создания супругами книги о Майкле Фарадее стала вполне самостоятельным сюжетом историко-книговедческой новеллы.


О книге «Повелитель молний»


В 1968 г. в издательстве «Молодая гвардия» вышла книга под названием «Повелитель молний», посвященная Майклу Фарадею. Книга предназначалась прежде всего молодому читателю. Она вышла в популярной в то время серии «Пионер — значит первый». Ее тираж был довольно значительным: 65000 экз. Чем же было примечательно это, с виду вполне ординарное, детское издание?