вернуться к началу

Тома Филипп - Ты дорог в очах Моих. Размышления священника

Отец Тома Филипп — монах-доминиканец — был ученым профессором философии, углубленно изучал теологию Аристотеля и Фомы Аквинского. Он был священником, духовным наставником сотен людей, к нему отовсюду стекались страдающие и смятенные, ищущие мира Божьего. В 1963 г. он стал священником приюта для умственно отсталых людей в Троли где и провел около 30-ти лет. Повседневная близость с людьми бедными духом, но обладавшими редчайшими сокровищам духа, помогла ему глубже понять предназначение христианин — любить ближнего. Эта небольшая книга составлена из отрывков старых писем, которые уже публиковались в 1976 году. В них нелегко отделить личное от того, что может быть предназначено всем, однако духовные сокровища, содержащиеся в этих отрывках, показались нам слишком драгоценными, и мы решили опубликовать их ради духовного блага большего числа людей. Пусть это поможет людям войти в тайный сад молитвы, в обитель тишины и мира, где сердце человеческое общается с сердцами Иисуса и Марии, и провести всю жизнь под влиянием Духа Святого.

Содержание

Ты дорог в очах Моих (размышления священника)

Предисловие


С отцом Тома Филиппом, доминиканцем, я встретился в 1950 году, когда оставил службу на флоте. Мне исполнился тогда 21 год. В то время мой отец работал в качестве посла Канады во Франции. Отец Тома был духовником моей матери. Он основал братство для мирян, стремившихся углубить свою духовную жизнь и сочетать простой и смиренный образ жизни с изучением аристотелевской и томистской теологии. Именно в этом нуждался и я в тот период жизни, прежде чем окончательно выбрать свой путь.

Встреча с отцом Тома наложила отпечаток на всю мою жизнь. Его речь, его обхождение, его способность слушать другого, исходивший от него мир — все было признаком человека Божьего, молитвенника. Он научил меня ощущать присутствие Бога, он пробудил во мне желание молиться и пребывать в тиши Господа. Постоянно обращаясь к Иисусу и Марии, он как бы постоянно общался с Ними. Он учил меня полностью доверяться Им, просить Их обо всем, слышать Их и жить, ощущая Их близость. С первой нашей встречи я знал, что Отец наш Небесный послал мне его в решающий момент моей жизни в качестве отца духовного.

Он был и моим интеллектуальным наставником. В течение многих лет отец Тома был профессором философии и теологии сперва в Ангеликуме в Риме, затем в Солшуаре, доминиканском учебном центре недалеко от Парижа. Его воспитал дядя, отец Део, также доминиканец, с младых ногтей пламенно следовавший учению святого Фомы Аквинского; он стал выдающимся теологом, сочетавшим мистику с метафизикой. И сердцем и умом отец Тома искал Бога, был, однако, открыт и всем наукам человеческим. Его дружба с доктором Прео и доктором Томпсоном (оба — психиатры) помогла ему осознать всю важность отношений между матерью и ребенком для становления личности. Со временем он сумел использовать это научное знание в своем духовном и теологическом опыте.

В 1963 году, по предложению доктора Прео, отец Тома стал священником «Долины Флери», приюта для тридцати умственно отсталых людей, основанного в Троли-Брель (Уаза).

Общаясь с ними, он заново понял истину слов святого Павла: «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог...» (1 Кор. 1: 27—28). Его тронуло смирение простых сердец, открывшихся Благой Вести Иисуса. В особенности для тех, кто столько страдал, будучи презираемым и отвергнутым, весть Иисуса и вправду становилась Евангелием. Эти люди воспламенились призывом Иисуса и Его любовью. Впоследствии отец Тома признавал, что его теологическое учение было обновлено повседневной близостью с людьми, бедными духом, но обладавшими редчайшими сокровищами духа, открывавшимися в общении.

В то время я преподавал философию в колледже Сен-Мишель университета Торонто. Отец Тома написал мне, пригласив повидаться с ним и познакомиться с его новыми друзьями. Я принял это приглашение и счастлив был вновь встретиться с моим духовным отцом, другом и наставником интеллектуальных поисков. Знакомство с умственно отсталыми людьми и советы отца Тома побудили меня основать в августе 1964 года Ковчег в той же деревне Троли.

Первоначально Ковчег представлял собой маленький домик, где я поселился вместе с Рафаэлем и Филиппом, двумя умственно отсталыми людьми, встреченными мною в приюте Сейны и Марны. Мы помогали отцу Тома служить мессу в часовне Праздничной Площади Троли. Он поддерживал и укреплял нас своим присутствием, своей дружбой и своими советами.

В 1964 году Франция остро нуждалась в приютах и мастерских для умственно отсталых людей, правительство было готово поддержать любую частную инициативу. Благодаря этому Ковчег в Троли смог быстро вырасти, появились такие же общины в соседних деревнях, наконец, по всей Франции и даже в других странах. Много молодых людей поспешило нам на помощь, стремясь обрести новый образ общинной жизни, заполненной молитвой и заботой о бедных. Самой своей личностью отец Тома оказал огромное влияние на рост и развитие Ковчега. Он привлек в Ковчег множество друзей и помощников, став для этих людей отцом и духовным руководителем.

Отец Тома прожил в Троли двадцать шесть лет. Он занимал крохотную каморку в 9 кв. м., служившую ему одновременно спальней, кабинетом, кухней и ризницей. Мадемуазель Гзель, одна из жительниц деревни, предоставила ему это помещение вместе с другой комнатой, побольше, которую он использовал в качестве часовни. Позже он переехал в небольшую комнату в одном из строений старой фермы, которая стала центром наших встреч. «Ферма» принимала множество людей, приходивших из близких и дальних краев, чтобы повидать отца, и все находили его в этом тихом месте, погруженным в молитву. Здесь обретали убежище и служители Ковчега, когда искали уединения для молитвы.

Все обитатели деревни Троли любили отца Тома. Жители называли его «Белым Отцом». Облачившись в белую сутану доминиканцев, он садился на велосипед и отправлялся к больным, престарелым, нуждающимся, предлагая им утешение и святое причастие, свое сострадание и дружбу. К нему стекались отовсюду самые разные люди: страдающие и смятенные; юноши, пораженные тяжелой болезнью; пациенты психиатрического госпиталя в Клер-монте; люди, искавшие внутреннего мира Божьего. Отец принимал их ежедневно, без устали, всегда оставаясь деликатным и добрым. Он выслушивал каждого, иногда ему мешала глухота, но зато многое подсказывал его дар проникновения. Каждый видел, что его понимают и любят, и уходил с ощущением, что слова отца Тома, его гостеприимство и доброта приуготавливают встречу с Богом.

В 1991 году он вынужден был покинуть общину Ковчега, поскольку, одряхлев, не мог уже принимать множество людей, которые хотели повидать его, получить от него совет и утешение, исповедаться. Он поселился у своего брата, отца Марии-Доминика Филиппа в общине Сен-Жан в Сен-Жодарде. Его отъезд из Троли стал печальным событием как для него самого, так и для Ковчега.

Последние два года жизни отца Тома были наполнены страданием, он испытал те муки, которые выпадают на долю человека (и притом человека с обостренными чувствами) в старости. В Ковчеге он часто проповедовал о Страстях Иисуса и об особой близости к Иисусу тех, кто страдает и живет в мучениях. В последние свои годы он пережил то, о чем проповедовал. Он тоже стал бедняком и в своей бедности принес жертву искупительную. Умер он 4 февраля 1993 года в Сен-Жодарде, в возрасте 87 лет. Эта небольшая книга составлена из отрывков старых писем, которые уже публиковались в 1976 году. В них нелегко отделить личное от того, что может быть предназначено всем, однако духовные сокровища, содержащиеся в этих отрывках, показались нам слишком драгоценными, и мы решили опубликовать их ради духовного блага большего числа людей. Пусть это поможет людям войти в тайный сад молитвы, в обитель тишины и мира, где сердце человеческое общается с сердцами Иисуса и Марии, и провести всю жизнь под влиянием Духа Святого.


Жан Ванье


От автора


До того как на Рождество 1963 года я приехал в Троли, мае посчастливилось близко познакомиться и, осмелюсь сказать, подружиться, с первыми попечителями из Аксьон Католик, аббатом Годэном, каноником Гардином, монсеньором Родэном и с теми врачами-психиатрами, которые вели подготовительную работу, как доктор Томсон, старый ученик и друг Фрейда и Юнга, и доктор Прео. Кардинал Ленар, который рукоположил меня в священники, когда я уже был членом доминиканского ордена, попросил меня стать попечителем общества «Ad Lucem»[1] . Это — филиал Аксьон Католик во Франции, президентом которого уже был доктор Ожюл (я буду говорить здесь только об умерших).

Те люди, которые были мне друзьями, братьями и наставниками, успели к тому времени объяснить, что хотя человек и «разумное животное», ему надо быть существом верующим, это больше соответствует его сути и касается всех без исключения.

Благодаря Пию X я принял первое причастие прежде, чем достиг семи лет. К этому времени по благодати, которую даровал мне Бог, я уже ощутил свое монашеское и священническое призвание. Я по опыту знаю, что может получить сердце человеческое в христианской семье, прямо от Бога.

Когда я преподавал философию и богословие в Солшуаре и в Риме, то долго исследовал разные слои человеческого сознания, особенно интересуясь возможностями языка, благодаря которым человек не остался одиноким или первобытным существом, но, общаясь с родителями, братьями, сестрами и друзьями, постоянно сохранял глубокую и сокровенную связь с Господом.

Задолго до того как я прибыл в Троли, я уже понимал, что бедняки, дети, несчастные и обделенные любого возраста и состояния могут нас многому научить. После того как я познакомился с доктором Томсоном и доктором Прео, я осмелился сказать, что «бедные — учители наши», а потом, к великой своей радости, обнаружил, что это же говорил и святой Викентий де Поль. Собственно говоря, и святой Франциск Сальский, и святой Филипп Нери, и монсиньор Олье, и все святые, каждый на свой лад и в своей манере, приходили к тому же выводу.

Кардинал Браун, ректор Ангеликума, предложил мне заняться мариологией; это был дополнительный курс помимо основных предметов и личное глубокое созерцание. Я чрезвычайно обязан ему за это. Розарий; установленный святым Пием V и многократно освященный декретами последующих пап, навсегда занял главное место в моих богословских раздумьях.

Мне приятно выразить здесь свою благодарность врачам-психиатрам — Томсону, Прео и многим другим, в особенности доктору Ламаршу, который научил меня лучше разбираться, как развивается человеческое сознание в ребенке, и как оно изменяется при физических и психических болезнях, у стариков и умирающих.

Я лучше всех сознаю, что эти страницы — всего лишь черновой набросок, и хочу одного: чтобы они помогли нам прислушаться к урокам, которые готовы дать нам Иисус и Мария. Человек — тайна, тайна любви, объяснить которую может нам только Пресвятая Троица, тайна милосердия ибо в каждом человеке, живущем среди нас, от самого малого до самого великого, от святого до худшего из грешников, скрыто достаточно любви, чтобы он стал неизмеримо ценным для Отца.


Тома Филипп


Мудрость сердца Господь оставляет Себе

I. СВЯЩЕННИК И НИЩИЙ


Роль священника в Ковчеге


Мне всегда было трудно определить, какой должна и может быть роль священнослужителя в Ковчеге. Задачи его сложны и многообразны, к тому же они столь трудны, что достаточно часто священник и сам не знает, что ему делать, и всецело нуждается в помощи Духа Святого. Конечно, служение священника само по себе — великое таинство, в особенности — тогда, когда он непосредственно обращается к нищим, тем более — к тем духовно и физически обделенным людям, которых Иисус вверяет ему в Ковчеге. Только Дух Святой поможет ему немедленно и во всей полноте, не только Своими дарами и благодатью, которыми Он наделяет любого пророка и любого пастыря, но и даром Своего присутствия. Святой Дух должен присутствовать как внутренний Наставник, Друг и Возлюбленный, только тогда Он ответит на просьбы и нужды всех нищих, какие есть в Ковчеге, и тот, кто всех больше нуждается, займет среди них первое место.


Всех членов общины надо признать бедняками. Духовные и физические калеки, заведомо нищие, они всегда должны быть в самом средоточии Ковчега. Все надо устроить, продумать, определить и предусмотреть ради служения им. «Бедные — учители наши»,— сказал святой Винсент де Поль. Они и наши вдохновители. Но, чтобы так было всегда, в Ковчеге все должны быть бедны — как те, кто помогает, так и те, кто принимает помощь, от последнего из прибывших до облеченных ответственностью, до самого директора. А священнослужитель, помогающий каждому обнажить свою нищету перед Богом и собратьями, должен быть беднее всех. Ковчегу прежде всего нужны смиренные и бедные священники, подобные кюре из Арса, дону Боско и святому Винсенту де Полю, которые помогали каждому человеку прямо и непосредственно связаться с нашим милосердным Отцом, с Иисусом-Спасителем и с Духом Святым, Утешителем бедняков, их Защитником перед миром.


Священник в Ковчеге должен прежде всего охранять и, я бы сказал, освящать самую личность нищего через прямую и личную связь с Духом Святым. В то же время он должен хранить тайну любого человека. Для этого придется стать богословом (хотя бы по книгам), способным защитить сердце бедняка от опасностей мира, его соблазнов и заблуждений, понимая, как это трудно, и как ценно то, что он защищает. Он должен различать обязанности врача, психолога, помощника, директора не ради того, чтобы противопоставить их друг другу, а для того, чтобы все их соединить в себе и на социальном уровне и в повседневном общении. Только так он найдет соответствие самым скрытым и глубоким, самым тайным и важным достоинствам и способностям каждого бедняка.


Наконец, священник в Ковчеге и для каждого человека и для всей общины в совокупности должен быть духовным пастырем, отвечающим за связь, которая соединяет Ковчег с Церковью святой проповедью, таинствами и всей жизнью прихода. Именно через священника Ковчег в каждом из своих членов, во всех своих многообразных отделениях сохраняет личную, глубокую, полную и таинственную связь с Вселенской Церковью и Святым Отцом; с местной церковью — и с епископом.


За те двадцать лет, что я живу в Троли, я сотрудничал со многими священниками из разных епархий и разных орденов. Благодаря этим священникам я жил в постоянном единстве со Вселенской Церковью, оставаясь в нашей деревушке, кроме того, я ощутил и ощущаю, до какой степени Ковчег по самой своей сути нуждается в многообразии, в полноценном братском единстве, в дружбе с теми, кто представляет в нем Христа и Его церковь.


Особые задачи Ковчега


Чтобы лучше понять, что делает священник в Ковчеге, припомним, какие у Ковчега особые задачи. Ковчег отличается от всех других учреждений или мирских братств Церкви, он — иной.


Задачу его нельзя назвать только социальной, только медицинской или психологической. Да — нужно помочь физически или умственно обделенным людям, чтобы они обрели хоть какую-то самодостаточность или научились хоть как-то работать. Однако нельзя ограничиться медицинской или психологической помощью. Недостаточно и просто предоставить им возможность такой жизни, которая лечила бы их, исцеляла общением и совместной деятельностью. Конечно, в определенном смысле это и есть особая задача Ковчега, задача-минимум, и для некоторых членов общины именно она — основная, непосредственная. Но мы пришли в Ковчег и остаемся там ради более важной цели, которую гораздо труднее сохранить и удержать, как бы ни помогал нам ход времени. Мы стремимся к максимуму, используя все средства этого мира (медицину, психологию и все остальное), но подчиняя их средствам вечным.


Все мы признаем, что «нищие» по слову Евангелия обладают почти неограниченными способностями, которые не связаны ни с разумом, ни с волей, ни даже с духом, то есть с той чувствительностью духа к свету, жизни, дружбе, которая решительно отличает человека от животного, так что от рождения и до смерти, он живет совсем иначе, чем все живые существа — и животные и растения. Чтобы разглядеть подлинные ценности наших нищих и помочь их развитию (а через них — и развитию каждой человеческой личности), надо обратиться к сердцу.


Сердце — не просто вместилище чувств, тем более чистых эмоций или чистой агрессивности. Оно таинственней и глубже; оно и образует самую личность. Это не «индивидуальность» и не «часть коллектива». Сердце не созерцает себя, не обращено на себя, оно — то «я», та основа личности, которая может слагаться и развиваться только в отношениях с другими, в любви. Любовь соединяет каждого человека прежде всего со Святым Духом, Господом любви, а уж поэтому каждый человек может вступать в какие-то отношения с другими — с отцом и матерью, братьями и сестрами, женой или мужем, друзьями. Сердце и созидается в этой связи со Святым Духом. Есть в нас нечто, что всегда, в любую минуту рвется на волю, а обретает ее именно через это соединение. Сердце — подлинное и глубинное средоточие личности, в нем объединяются разум и воля, чувства и способность к восприятию, причем объединяются они по внутренней необходимости, а не насильно, извне.


Чтобы понять роль священника в Ковчеге, обособленность его и в то же время постоянное, многообразное сотрудничество с другими членами общины и с Церковью, надо сосредоточить внимание на сердце, надо понять, что без определенного воспитания этим способностям сердца не раскрыться, не расцвести. Они не разовьются сами, даже если наш бедняк окажется в благоприятной среде. Достоинства его сердца достаточно часто погребены под слоем условных рефлексов, которые более или менее бессознательно прививаются в больнице, в приюте или даже в семье, где он жил раньше. Когда у людей умственная отсталость очень велика, способности дремлют, они притуплены. И все-таки они есть в каждом, надо только призвать на помощь Духа, чтобы они пробудились и раскрылись во всей полноте.


Священник должен постоянно помнить об этой духовной задаче, о подлинной тайне каждой личности и о необычных способностях, которые таятся в сердце «отсталых». Только Дух Святой может быть истинным наставником сердца. Только Дух Святой может говорить и сердцу того, кто помогает, и сердцу того, кто принимает помощь; только Дух Святой может удовлетворить нужды всех наших бедняков, только через Него смогут они вступить в общение друг с другом. Если мы не будем постоянно обращаться к Его помощи, мы, быть может, увидим,— что они способны чувствовать очень глубоко, но не обнаружим того, что образует единую личность, не увидим «сердца». О нем говорили уже пророки Ветхого Завета, но во всей полноте оно явлено нам только Самим Христом, Который «кроток и смирен сердцем». Я двадцать лет живу среди «бедняков» и «малых сих» и готов доказать, что вера — наилучшая школа, в которой Господь воспитывает сердце человека.


Науку сердца Господь оставляет Себе


Эти слова отца Ранера на Втором Ватиканском соборе стали для меня светочем, озарившим мое служение в Ковчеге с той самой минуты, как я туда прибыл. Подумав, я стал говорить не «науку», а «разум сердца». Любой ребенок лучше понимает, что такое «умный», или «разумный», но не каждый поймет слово «наука». К тому же первые слова, которые произносит ребенок,— не «я думаю», или «я есть», и даже не «я хочу», а «я люблю». Это и есть тот разум, который хотел передать нам Христос, мудрость сердца.


«Разум сердца Господь оставил Себе»... Это значит, что Господь Сам желает наставлять наши сердца. В книге Бытия мы читаем, что с самого начала, с той минуты, как Он сотворил человека, Он дал ему язык и веру. Иначе говоря, есть какая-то первичная религия, которая открывается человеку задолго до любой религиозной концепции, обоснованной с помощью философии. Самая первая наука, в которой нуждается сердце,— это наука веры. Иоанн-Павел II возлагает эту ответственность на семью, напоминая нам, что человек рождается не «мыслящим существом» или даже «существом духовным», а существом верующим. Маленький ребенок способен уже в год осмысленно произносить имя Христа, хотя он еще не научился говорить «мама», и я знал мальчика, который в два года целовал распятие, отчетливо произнося: «Это не игрушка!»


Словом, религиозное воспитание должно опережать воспитание разума, воли и даже духа. Особенно важно понимать это в нашу эпоху — нам ведь приходится иметь дело с вопросами, которые поставил Фрейд: откуда берутся душевные муки, когда разум еще не созрел и ребенок даже не понимает слова «нравственность». Фрейд говорит о какой-то вине. На самом деле, причины куда существеннее: маленький ребенок создан так, чтобы у него была прямая связь с Богом. Его сердце открыто вере, надежде и любви. Если он не получает того, что ему нужно, он мучается неудовлетворенностью — мукой, которой не ведают животные.


То же самое и с умственно отсталыми людьми. Меня поразило с самого начала, что они не способны на полноценный человеческий поступок (так считает святой Фома Аквинский), но охотно говорят о Христе, и видно, что они живут в каком-то союзе с Ним, выходящем за пределы привычных представлений. Надо особо воспитывать в них христианские добродетели веры, надежды и любви, которые укоренены в сердце человека гораздо глубже, чем добродетели кардинальные. Воспитание подразумевает, что есть какой-то внутренний источник. Христос учил нас благовествовать нищим.


Язык сердца


Он пришел принести нам религию любви и сказал об этом, не прибегая к языку разума. В Своем Завете Он не пользуется языком Платона и Аристотеля, не пользуется и «духовным», то есть поэтическим языком. Он обратился к языку сердца, к тому языку, на котором мать говорит со своим ребенком.


Великая тайна скрыта здесь. Сердце ждет того слова, которое его пробудит. Еще не войдя в разумный возраст, младенец начинает говорить. Говорят и умственно отсталые, хотя по большей части не умеют читать. Язык сердца — это прежде всего устная речь. Письменная обращена к памяти и воображению, а язык сердца предполагает, что люди общаются лицом к лицу и они говорят о самом важном для каждого из них. Современная цивилизация создает все более сложные средства связи, а мы думаем: как далеко может зайти общение без общности? Дискуссии психиатров, философов и даже богословов не способствуют личностному общению; скорее, они разделяют и удаляют людей друг от друга.


Язык сердца не печется об идеях, идеалах и символах. Сердцу нужно кого-то любить, кого-то непосредственно знать, вступать с кем-то в прямые отношения. Подлинная любовь не удовлетворяется расплывчатой симпатией, ей нужно прикосновение, физический контакт, ей нужно назвать другого по имени. Тому, кто любит, хочется повторять имя любимого существа. Имя неотделимо от любви. Когда «другого» нет рядом, имя замещает его.


Наши «нищие» и «малые» открыли мне тайну имени Иисусова. В первые годы жизни, вплоть до 1968 года, почти все работники называли Его «Христом» или «Господом». Более или менее сознательно они предпочитали те имена, которые обозначают социальную или пророческую Его миссию, а не то личное имя, которым называла Его Мария в их скрытой от всех жизни. Ведь это не «фамилия», это — имя, связанное с данным, неповторимым человеком. А вот наши бедняки, услышав его, когда читали Евангелие, естественно, спонтанно, употребляли только его. Так же поступают и маленькие дети. Они обращаются непосредственно к Иисусу.


Господь бедняков


Иисус вложил в этот язык сердца Себя всего. Он научил нас знать Его Отца и Духа Святого. Он явился на земле, сделав Марию Своей Матерью и Матерью Церкви. Через язык и разум сердца Он дает каждому возможность непосредственно соединиться со всеми лицами Троицы. Это поразило меня больше всего, когда я попал в Троли. До тех пор я привычно преподавал нравственное богословие по святому Фоме Аквинскому, и язык его оказался совершенно недоступным для умственно отсталых. Я собирался поговорить с ними о Ветхом Завете, об Аврааме и пророках, собирался ввести их понемногу «в курс дела», но увидел, что все это нисколько их не трогает. Зато они сразу входили в самую суть тайн, переживаемых вместе с Иисусом при чтении Евангелия или Розария, в самый дух тех событий, которые мы вспоминаем в течение литургического года. Волей-неволей я признал: что-то они способны понять сразу и во всей полноте.


Так стало мне ясно, что они могут начать духовную жизнь раньше, чем обретут самодостаточность в здешнем мире. Физическая или умственная обделенность, быть может, никогда не позволит им полноценно «участвовать в жизни», но духовная, вечная жизнь становится все полнее. Добродетели веры, надежды и любви даруют им Иисуса как начало и конец. В Нем находят они прочное основание и путь, по которому пойдут до той последней минуты, когда Он призовет их к Себе.


Ведь Иисус — не только Начало и Конец, Он еще и Путь. Благодаря Воплощению, искупившему нас, и особенно же — благодаря Марии, Которую Он признал Своей Матерью в тайне Благовещения (первая тайна Розария), и Которую передал нам в дар, как Матерь грешников и Матерь Церкви (пятая скорбная тайна), Он дал нам очевидный и живой пример для всех возрастов человеческой жизни, для всех этапов нашего пути во времени.


Личность Иисуса и личность Марии открываются нашим беднякам в чудесах их таинственной и скорбной жизни. Чтобы говорить с ними об Иисусе, не надо прибегать к толкованиям или рациональным доказательствам. Дух Святой наставляет их изнутри, просвещает, учит любить. Обращаясь к нашим беднякам со словом Иисусовым, надо сразу ввести их в эту «науку сердца», чтобы они начали жизнь вечную.


Так я увидел в Пресвятой Троице Господа бедняков и малых сих. Наши бедняки гораздо лучше понимают Бога Любви, Бога Живого, чем Господа-Творца или Господа Ветхого Завета. Для них важна только личность. Поэтому нельзя отделять Иисуса ни от Его Отца, Отца Света, Создателя неба и земли, ни от Святого Духа, живущего в нашем сердце. Не надо и разлучать Иисуса со Святой Девой.


Я уже говорил, что Спасителя они сами начинают именовать Иисусом, а вот Матерь Божию предпочитают называть не Марией, а «Святой Девой» или «Матерью Иисуса». Иисус не нуждается в дополнительных определениях. Согласно Божественной логике любви и откровения, Он явился открыть нам Своего Отца, и это откровение дано нам через Духа Святого. Мария же соотнесена с Иисусом, она — Его мать, и мать эта остается «Святой Девой», поскольку Сам Святой Дух создал Иисуса в ее чреве. Такова дивная логика откровения, которую я увидел во всей простоте и полноте благодаря нашим беднякам.


Умственно отсталые люди, как и маленькие дети, чувствуют то единство, которое заключено в сердце и не связано ни с уровнем разума, ни даже с уровнем духа. Это единство — дар общности и общения между людьми, единство Пресвятой Троицы. С этой точки зрения просто поражаешься, как наш символ веры соединяет все ее дары с Лицами Бога — с Отцом, с Его Сыном Иисусом Христом и со Святым Духом. Эта тайна заключена в первой же проповеди, с которой обращается к нам церковь, и бедняки или малые дети нередко помогают нам открыть заново или сохранить в душе этот первый и главный урок. Тайна Пресвятой Троицы могла быть открыта греховному человечеству только через Воплощение, и Воплощение нельзя постигнуть иначе чем через тайну Пресвятой Троицы. Никто не узнает Отца, если не узнает Сына, и никто не сможет узнать Сына, если Отец не даст ему Духа Святого.


Молитва любви


Умственно отсталые люди и очень маленькие дети научили меня понимать тайну молитвы в том смысле, в котором говорил о ней святой Доминик, который всегда был моим образцом. Для святого Доминика молитву рождал преизбыток созерцания: мало просто повторять слова Господни, надо повторять их языком сердца, языком, идущим от сердца и обращенным к сердцам; языком, который дает нам ощутить присутствие Божье. Другими словами, тайны веры сообщаются в молитве и через молитву. Чтобы наша проповедь соединяла нас с Иисусом и со всем, что пережил Возлюбленный Сын Отца, начинать надо с молитвы.


Чтобы пробудить сердца к вере и надежде, надо прежде всего открывать их для молитвы. Чтобы благовествовать ребенку, надо прежде всего молиться вместе с ним, молиться, а не делать вид, будто молишься, снисходя к его уровню. Надо самому стать совсем маленьким и возлюбить Бога в духе и в истине. Эта же мысль поразила меня, когда я отправился «благовествовать» в психиатрическую больницу Клермонта. Я увидел маленьких детей, умственно отсталых, никогда в жизни ничего не слышавших о Боге и живших в этом помещении практически с самого рождения. Я стал говорить о нашем Отце, и они мне ответили: «У нас никогда не было папы». Я им ответил, что именно поэтому Небесный Отец так сильно их любит. Потом я стал рассказывать им о Пресвятой Деве и увидел, что сумел тронуть их сердце. Я скоро понял, что их не надо учить молиться, им бы это показалось очень скучным, у них остались бы только самые дурные воспоминания, наконец, они просто не способны были молиться сами. Я должен был молиться вместе с ними и за них. И чем пламенней была моя молитва, чем глубже соединялась она с моим сердцем, тем глубже она входила в их сердца.


Молитва любви и для маленького ребенка и для умственно отсталого становится первой формой молитвы, самой отвлеченной и созерцательной и в то же время самой простой. Если верить психологам, «активный метод» обучения показал, что способность удивляться и даже изумляться опережает у маленького ребенка даже способность к различению истины и добра. Маленький ребенок просто говорит: «Хорошо!», когда открывает окружающий его мир. Но если он воспитывается по-христиански, к способности удивиться или изумиться присоединяется еще одна, более важная: способность любить и воздавать хвалу. Ему достаточно увидеть, как воздает ее другой, чтобы перенять это желание, без объяснений и принуждения. Трогательно видеть, как собираются наши малыши и умственно отсталые люди к мессе в Троли. Поклонение и хвала не требуют разума, они поглощают все существо, даже тело. Малыш, ползающий по земле, останавливается, он простирается на земле, складывает ручки — и все это выходит естественно. То же самое делают индусы и мусульмане, это — самое первое выражение молитвы.


В акте поклонения рождается вера. Поклонение не дар природы; это — дар Божий. Маленький ребенок изумлен уже не чудесами, которые творит Бог, его привлекает сама тайна Бога, сама Его личность.


Малые жертвы


Пресвятая Дева научила Фатимских детей воздавать хвалу. Она же научила их приносить небольшие жертвы. Надежда — дар Божий — рождается из этих жертв. Нетрудно увидеть, с какой радостью совсем маленький ребенок пользуется возможностью чем-то пожертвовать, что-то отдать. Радость надежды гораздо глубже удовольствия, которое доставляет исполнение желаний, мало того — она глубже чем радость открытия, потому что все это коренится в воображении и не имеет постоянной опоры. В нашем мире нас подстерегают две великие опасности — стать идеалистом и стать материалистом. Богословие учит нас соединять реальный мир, который Бог даровал нам, с верой, надеждой и любовью. Научая молитве любви, священник должен научить и тем жертвам, которые пробудят надежду в страданиях и в тех больших и малых унижениях, которые сопровождают любовь. Иисус в Своем Евангелии отвел надежде место рядом с жертвой: чтобы воскреснуть, человек должен страдать, пройти через отвержение, умереть.


Таинства


В Троли меня поразило и то, как умственно отсталые люди восприимчивы к таинствам. Мы часто думаем, что для них нужна облегченная служба, какой-то спектакль, потому что они не способны осознать таинство во всей его полноте. На деле же мы видим, что все эти затеи и спектакли лишь развлекают их на минуту, не оставляя глубокого следа. А вот само священнодействие действует на них очень сильно.


Когда я говорил в Ковчеге со стариками, которые, к несчастью, должны были вернуться в больницу, я заметил, что они не вспоминают ни о праздничных днях, ни о работе в мастерской, но охотно возвращаются мыслями к тому дню, когда их крестили или к первому причастию. Причастие очень важно для них, мы даже не можем вполне это представить. Нередко им хочется принять участие в торжестве, но особенно нуждается их сердце в той простой облатке, которую дает им священник, ибо их любовь различает в ней Христа. Конечно, как и говорил Жан Ванье, наша община — и место прощения и место праздника, но для того, чтобы этот праздник не утратил свою силу, центром его должна быть евхаристия.


Что же до таинства исповеди, я бы сказал, что исповедовать наших друзей, конечно, нелегко, но исповедь для них — источник многих радостей. Сколько раз помощники говорили мне, что кто-нибудь удручен, ожесточился, близок к срыву,— и я спешил поговорить с ним, понять, что не ладится, обнаружить, какое разногласие мешает его отношениям с Богом. Не углубляясь в вопросы нравственности, я старался понять, отчего он печален, почему дела идут плохо, а там предлагал ему прощение от имени Христа. И всегда удивлялся, с какой радостью принимал он прощение и уходил, больше не требуя никакой помощи. Таинство давало ему то, в чем он нуждался, и если, к примеру, он с кем-то поссорился, становилось неважно, кто прав, кто — виноват.


Маленькие дети, как и умственно отсталые люди, часто очень стремятся к примирению и прощению. Главное, чтобы родители были не судьями, а людьми, готовыми принять и простить. Для нас это тоже очень важно: умственно отсталые люди должны знать, что мы — не властители, наделенные властью судить, а друзья, наделенные правом передавать им надежду и веру, прямо от Бога. Именно так и можно им помочь — если мы посредники и примирители.


Старость и смерть


Если мы постараемся присмотреться к человеку с точки зрения Евангелия, мы увидим, что в жизни есть два золотых века, отданных любви: младенчество и старость, когда Господь дает все, что потребно истинной мудрости, и Дух Святой непосредственно действует в сердце (где мы еще встретим это в наше надломленное время?). Раньше человек умирал слишком рано, теперь наука может продлить нашу жизнь, но для этой жизни нужны особые дары Божьи. Какой смысл в старости, если иссякает память, убывают силы, и духовные и физические? Очень большой: наше сердце совершенствуется и в преклонные годы! Тем более это справедливо для умственно отсталых. Многое можно им дать, чтобы они хорошо прожили свою вечную старость, жили в надежде и с любовью принимали те жертвы и мучения, которых потребовал от них Господь. Мы собираемся сейчас поговорить о малых жертвах. Очень важно научиться им, потому что таким образом мы приуготовляемся и к великой жертве.


Духовность умственно отсталого человека — это прежде всего младенческая духовность. Любовь к Богу у него и по-домашнему наивна и очень глубока. В конце своей жизни такой человек, как и все остальные, должен уподобиться Христу в таинстве собственной смерти. Сердце его наслаждается обоими золотыми веками — младенчеством и старостью, во всей их полноте. Уже в детстве он отличается от нормальных детей, в юности и зрелости трудности еще очевидней. Зато он гораздо меньше страдает в старости, особенно в момент смерти. Простота, наивность, вера и доверие столь чисто и полно обращены к Небесному Отцу и к Пресвятой Матери, что этого достаточно, чтобы сгладить муки и унижения исхода. И такой человек, нищий душой и телом, покидает наш мир.


Заметим, что само развитие христианских добродетелей пробуждает в умственно отсталых людях те страдания, которые при «естественном развитии» остались бы им неизвестны. Христианская жизнь требует от нас сопереживания таинствам Господним и среди прочего порождает духовные муки. Страдание в чистом виде, без аффектации и преувеличений, просто необходимо для подлинной христианской жизни, соединенной с тайной и надеждой.


Чтобы научиться этому страданию и смерти, нужно особое воспитание. Многие умственно отсталые женщины всем церковным службам предпочитают заупокойную, это — очевидный факт. Меня всегда поражала настойчивость, с которой они просят молиться за умерших родственников. В молитве они постоянно поминают бабушку или покойных родителей. Смерть значит для них гораздо больше, чем можно было бы предположить, но если они этого не осознают, они беспокоятся, страдают, впадают в уныние. Когда же они научатся соединять смерть с надеждой, когда начинают молиться за брата и сестру из общины, которые недавно умерли (ведь это бывает часто), когда они понимают эту смерть и соединяют ее со смертью Христа, молитвой и умиротворением, они освобождаются от страха смерти.


Церковь в служении беднякам


Чем дольше я жил в Ковчеге, тем больше я привыкал видеть церковь такой, какой ее определил Собор,— услужающей малым и бедным, помогающей раскрыться и расцвести сердцу, этому сокровищу, которым умственно отсталый человек наделен в не меньшей степени, чем нормальный. Иисус оставил Своей церкви важнейшие средства для служения беднякам. Это святая проповедь, соединенная с сердечной молитвой, главное орудие благовествования, самое простое и прямое, ибо она обращена непосредственно к сердцу. Проповедь естественно соединяется с литургией, которая дает нам возможность ежегодно переживать все тайны нашего спасения. Причастие, средоточие литургии, напрямую соединяет каждое сердце с Лицами Троицы.


И еще одно должен я сказать о священнике и о таинствах: священник, епископ и папа — слуги служителей Божьих. Сердце бедняка постигает эту тайну сразу. Меня поражало, что умственно отсталые люди понимают церковь прежде всего как сообщество личностей. С самого моего приезда в Троли им было ясно: «Отец Тома служит мессу, а господин Ванье — нет!» Вскоре нас посетил монсеньер Демазьер, епископ Бове, и они прекрасно поняли, кто он такой, тут же его окружили. Позже мы отправились в Рим, и это он послал нас туда. Он сказал: «Я только что был в Иерусалиме и видел пустую гробницу, а Наместник Иисуса Христа — в Риме!» Святейший Отец занимает огромное место в их сердцах.


Чем дольше я живу в Троли, тем больше убеждаюсь, что Ковчег должен передать миру и Церкви очень важную весть о человеке и об его ценности с точки зрения сердца. В этом смысле Ковчег может очень сильно помочь соединению. Нашим рассеянным братьям он представляет во всей простоте и смирении Божьи пути, установленные Иисусом, которые можно увидеть человеку.


В Ковчеге сбывается евангельская заповедь блаженства: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное», но лишь в той мере, в какой эти нищие приобщены Евангелию. Делясь опытом пастырской работы среди малых и бедных, я хотел бы теперь рассмотреть с самой богословской точки зрения, как воспитывает и созидает Господь сердце каждого человека.


II. ВОСПИТАНИЕ СЕРДЦА


Тайна сердца человеческого


Сердце человека и составляет таинственную суть личности, ее источник и вершину. Сердце сохраняет непрерывность жизни, поскольку на всем ее пути, во все ее эпохи (детство, отрочество, зрелость и старость) оно помнит то, что соединяет все множество разнообразных событий.


Сердце человека не может истинно и полно объяснить какая бы то ни было философия, будь то этика, метафизика или одна из философий культуры, уж меньше всего она может его сформировать. Она может установить, что в человеке есть духовное начало, более глубинное, чем разум и воля. Но сама по себе она не может открыть сущностную тайну сердца, она бессильна пробудить его живой источник, бессильна помочь ему на разных этапах человеческой жизни. Наконец, она совершенно не способна укрепить и возвысить сердце для того главного, последнего перехода, который отделяет земную жизнь от жизни вечной и зовется смертью.


Сердцу человеческому нужны три вещи: источник; цель и возможность к ней приблизиться; руководитель, личная поддержка, видимая и невидимая, внешняя и внутренняя. Эту тройную нужду может насытить только сердце Иисусово. В том положении, в котором человек пребывает после двойного первородного греха — падения Люцифера и падения наших прародителей, сердце Иисусово может исполнить это только в единении с непорочным сердцем Его возлюбленной Матери, в Своей жизни на земле и в жизни Его мистического тела, Церкви.


В миг Благовещения Мария не только приняла свет, жизнь, любовь; Она сказала «да будет» от имени всего человечества, всего сотворенного мира и стала супругой Духа Святого. В тот таинственный и неповторимый миг Дух Святой окутал ее, Дух Святой сошел и поселился в ней, и она приняла его сознательно и свободно. Гавриил, верный архангел, ангел-хранитель Марии и Слова, воплощенного в человеке, явился приуготовить ее и возвестить явление Святого Духа той, которая была уже Царицей мира в силу своего непорочного зачатия и полноты благодати.


Благодаря непорочности своего зачатия Мария уже вступила в таинственный союз с Богом-Творцом. Но в миг Благовещения она стала явно и во всей полноте супругой Духа Святого. В этом союзе и через этот союз Сам Дух Святой даровал ей Сына Божьего. По прекрасному выражению святого Августина, дар веры и надежды превратил Слово в ее малое дитя, дар веры и надежды питал Слово, становясь Его плотью, Его телом, Его сущностью. Маленький, еще не родившийся Иисус был не только зародышем человека, Он был для Марии Богом, Он отдал ей Свое пылающее Сердце. Иисус сказал, что Он принес на землю огонь. Люцифер был выброшен за грехи в ад, в огонь внешний. Иисус, наш Спаситель, принес грешникам Свое сердце, пылающее любовью. Прежде чем Он дал нам свет Своей собственной проповедью и проповедью Своих апостолов, Он дал нам Мать, которую Он Сам избрал. Первый из даров, врученных Им Марии,— это Его пылающее любовью сердце. Первый из даров, которые Мария, а через нее и все человечество получили от Него,— это Его человеческое сердце, таинственно и всецело соединенное с непорочным сердцем Марии. От начала времен премудрость избрала непорочное сердце Марии, чтобы соединить его союзом любви с сердцем Иисусовым.


Пылающее сердце Иисусово и непорочное сердце Марии, соединившись, созидают сердце каждого человека. Их сердца открывают нам глубинную сущность нашего бытия. Тайна человека не в том, что он двуногий, ни даже в его разуме и совести, хотя с философской точки зрения они — высшее его достоинство. Только сердце делает человека личностью, к которой обращено попечение и провидение Божие. Скажем решительней и проще: сердце и только сердце соединяет человека с источником жизни, с вечным Богом, и только для человеческого сердца Бог становится и Целью и Любовью. Пробудившееся сердце устремляется к сердцу Иисусову, и тогда человек может свободно и осознанно исполнять свой долг по отношению ко всей Вселенной. Он никогда не сумеет исполнить этот долг, если его сердце не соприкоснется с сердцем Бога.


Назначение человека


Теперь мы лучше понимаем, в каком смысле Бог оставляет Себе мудрость сердца. Бог создал человека в мире, полном света и жизни, в особый миг истории мира, и этот акт творения завершил один этап вселенской истории и начал другой, последний. Душа человека соединена с плотью, он и похож на остальные тварные существа, и радикально отличается от них, он — исключение. С самого начала Бог не предназначал человека быть всего-навсего «разумным животным» или даже животным-философом. Бог сотворил человека как Свое возлюбленное дитя. Это дитя нуждается в воспитании, и Сам Господь старается воспитать его, причем не только как учитель, но и как любящий Отец.


Человек — реальное живое существо, единое и многообразное. Он должен свободно и сознательно стремиться к единству со своим Создателем, но это не единство части с целым, когда часть разделяет с целым все и полностью являет целое в себе. Человек может и должен вступать в отношения с Богом как любящий и любимый сын с отцом, он нуждается в непосредственной, личной любви к Богу. Человек в первую очередь задуман даже не нравственным существом, но существом верующим, и его верой должно быть учение любви. Человек ищет цельности, и найти ее он может в единении любви, в личностном единении с Богом.


В молитве за оставляемых учеников, в дарованном нам завете и наследстве Иисус точно определяет, о каком единстве идет речь: не о единстве индивидуальности, со сложно переплетающимися способностями мышления, воли и чувств, но о той цельности, которая соединяет существо человека с Лицами Троицы, даруя человеку новое рождение и полноту жизни. «Отче Святый! Да будут едино, как и Мы!»


Только так человек становится новой сущностью, становится личностью в новом значении этого слова — через прямые отношения с Лицами Троицы. Эта новая личность — не часть целого, она уже не видит источник своей жизни и конечную цель в том тварном мире, который ее окружает, в котором она обретает жизнь и свет. Это новое существо видит источник жизни и свет в лоне Отца, в прямой любви к Сыну и к Святому Духу.


Для того чтобы вполне постичь тайну человеческой личности, надо обратиться к сердцу. Сердце тоже нуждается в воспитании. Но это первичное, самое важное воспитание не затрагивает ни ум, ни волю, оно даже, строго говоря, не духовно, это — воспитание сердца верой.


Человек — живое существо, принадлежащее свету. Его дух пробуждается, укрепляется и в определенном смысле воспитывается его любовью к целому, к свету и жизни, которым он принадлежит. Человек может даже понять, что Бог дал ему родиться в столь обширной (и пространственно и во временном отношении) Вселенной, чтобы все люди образовали одно общество, единую семью любви. Дух, более глубокий, нежели разум, воля и чувства человека, проявляется в этой цельной любви ко всему, которая осуществляется в делах правды, дружбы и мира. Но не грозит ли нам опасность, что эта всеохватывающая любовь останется именем, идеей, не воплотившись во что-то реальное? Только действительная любовь сможет стать реальностью в соприкосновении, общении, даре, передаваемом от человека к человеку.


Если оставаться только в области духа, может показаться, что самые совершенные люди, которые могут послужить всему миру,— это люди «духовные», с самого начала получившие от Создателя дар особого вдохновения или получающие время от времени особые, исключительные дары, например пророчество, чтобы направлять своих братьев. С этой точки зрения нам больше всего нужны одинокие мистики, от природы одаренные исключительной гармонией, телесной и душевной. Принимая исключительные и таинственные дары, выходя за пределы своей природы, они создают и сохраняют основы философии, морали, искусства и культуры, вдохновляя и направляя все виды духовности к предназначенной им вершине. С этой точки зрения именно такие люди созидают совершенство мира.


В таинстве Воплощения Иисус открыл и отдал нам Свое человеческое сердце, которое и есть неувядающий источник и главная цель мира. В Нем и через Него благодаря посредничеству Марии, больше всего служат миру бедные и малые, слабые и больные, гонимые, благословенные всеми восемью блаженствами — но для этого они должны услышать Слово Божие. Именно эти люди больше всех готовы принять имя и Слово Иисуса. Иисус указал нам, что именно по слабости человеческой природы в сердце человека заключена неисчерпаемая способность срастаться с Его сердцем, и теперь мы знаем, в чем подлинное сокровище. Более, чем способности разума и воли, более, чем способности духа, памяти и воображения, мы должны ценить способности сердца. Но сердце не может быть пробуждено только даром Божьим, тройным даром Бога надежды, веры и любви. Этот дар с помощью Иисуса и Духа Святого приводит человека в лоно Отца.


Посмотрим, как Иисус и Дух Святой воспитывают и образовывают сердца младенцев и бедняков. Мы будем говорить о трех важнейших тайнах: молитве любви и поклонения, отношениях веры и жертвы и, наконец, о примирении и прощении.


1. ЛЮБОВЬ И ПОКЛОНЕНИЕ


В молитве Иисус и Святой Дух воспитывают сердце младенца и бедняка. Как мы уже говорили, если мы хотим быть верными орудиями Иисуса и Святого Духа, чтобы послужить самым малым из наших братьев, тем, кого Иисус ставит превыше всех, мы должны научить их имени Иисусову. Это имя святости и спасения, в нем заключена тайна, которую мы не можем постичь только в молитве и через молитву, и это должна быть та молитва поклонения и любви, которая внятна и младенцу и умственно отсталому человеку. Начав с нее, мы входим в безграничное царство молитвы.


Двойственность света и жизни для младенца


Для философа, как и для психолога, сознательная жизнь младенца начинается с удивления и восторга. Он не умеет еще различать истину и добро, он познает мир через красоту. Он открывает реальность жизни и света и говорит «хорошо!» Ребенок еще не трудится, он играет, и игра становится трудом открытия и освоения той среды, в которую он погружен. В игре младенец начинает познавать и самого себя, живое существо, автономную частицу, предназначенную жить среди всего, что ее окружает. В игре ребенок начинает понимать «все» как сферу света и сферу жизни. Красота открывается ему в идеальном, романтическом образе любви, о которой говорил Кьеркегор. В начале у маленького ребенка представления о жизни и свете смешиваются и двоятся.


С самого начала человеческое дитя полностью отличается от звериного детеныша — это маленькое живое существо наделено более глубоким и более сильным стремлением к самостоятельности, даже самодостаточности, и в то же время оно принадлежит свету, тянется к окружающему его свету, и этот природный свет пробуждает в нем вместе с жизнью и сознание. До того, как свет станет его мыслью, он становится его жизнью — Провидение так устроило самую структуру света, что он неразрывно и сущностно соединен с воздухом, со свежим, свободным, прохладным воздухом, первой пищей ребенка, в которой тот нуждается и днем и ночью, в час игры, и в час сна. Его нельзя лишить этой пищи, с самого начала его жизнь в самом своем основании связана с воздухом и светом.


Здесь источник человеческого, одному только человеку свойственного страдания — той двойственности, того противоречия, которое известно уже младенцу: он принадлежит свету и тянется к свету, но в то же время он — частица земной жизни, и все ее потребности знакомы ему.


Любопытство, жажда открытий порождены в младенце его тягой к свету, и они естественно уравновешиваются потребностью в безопасности, доверии, сохранности и заботе, которые порождает его любовь к жизни. Для христианина свет соединяется с верой, жизнь — с надеждой. Иисус открыл нам это искупившим нас Воплощением: кроме тайны человеческого сердца, более глубокой, чем тайны разума и духа, есть еще тайна любви, тайна Бога Живого.


А значит, есть и третья, самая глубокая тайна, в которой наш Отец сотворил сферу света и сферу жизни, чтобы в них открыть Себя нашим сердцам. Сфера жизни и сфера света сотворены не для того только, чтобы мы познали Бога как верховного наставника, которого мы обязаны почитать, но и для того, чтобы мы научились любить нашего Бога, любящего и любимого Отца. Он создал Вселенную, полную света и жизни, и она стала для нас материнским лоном.


Любовь части к целому


У современной философии среди других важных заслуг есть и такая: она доказала, что младенец нуждается в любви своей мамы или той, кто ее заменяет, и что потребность эта превосходит даже потребность в пище и уходе. Конечно, ребенок нуждается и в воспитании, причем намного больше, чем ручные животные, это тоже важно, но воспитание — не есть просто учение или дрессировка. Животное хочет, чтобы его приручили. Для дрессировки используются и награды, и сладости, но прежде всего страх. Если лошадь заметит, что неловкий всадник побаивается ее, она его сбросит, потому что не увидит в нем хозяина, а он ей нужен. Жизненный инстинкт лошади порождает в ней постоянное сознание, что она — только часть, а человек для нее — целое, представитель того целого, которое лошадь любит больше, чем самое себя.


Вот это притяжение к целому обязывает философию полностью изменить свое учение об инстинктах. Инстинктом мы называем побуждение, порыв, вызванный властной внутренней силой, неотвратимым законом или «природой» живого существа. Что, если этот порыв говорит о воздействии Святого Духа? Живое существо автономно, оно должно действовать самостоятельно, в самом себе заключая принцип своего существования, согласно своему облику и природе, своему «закону». Но свет создан и отделен от тьмы очень рано, жизнь появилась во Вселенной, уже полной света, и потому не должен ли инстинкт живого существа проявляться прежде всего как любовь части к целому, а не как любовь этой части к самой себе? Ради самого своего существования оно должно принять и полюбить все прежде, чем полюбит себя.


Все живое тварно, оно не само себе дает жизнь, но получает ее от другого, от Творца. Создатель с самого начала помещает живое существо в то обширное «все», которое окружает его со всех сторон. Тот, кто дал и сущность, и существование, и собственный закон существования, дал и врожденную любовь к целому, более глубокую и всеохватывающую, чем любовь к самому себе как к автономной частице.


В этом — одна из самых глубоких тайн природы. Животное умирает мирно, его смерть естественна и воспринимается как дар, как жертва, приносимая всему. Даже семя растения, упавшее в землю, умирает, чтобы дать всходы. В естественном развитии каждого растения мы видим весну и лето, и осень, когда опадают листья, и мирный, счастливый зимний сон, когда каждое дерево, каждое растение приносят свою жертву более совершенному и завершенному Целому.


Закон всемирного тяготения обязывает философа принять учение о любви части к целому, одну из самых глубоких концепций средневековой мысли. Она не исходит напрямую ни из аристотелева учения о природе ни из других философских учений античности, хотя, согласно выражению святого Фомы, у них можно найти «следы» этого учения. Любовь части к целому — драгоценное открытие святого Бонавентуры, возможное только в христианстве. Святой Фома объединил наследие христианства с наследием Аристотеля в своей теории творения: творение для Бога — не какой-то необходимый, вынужденный акт, оно свободно проистекает из Его милости и любви.


Любовь не могла породить одно-единственное существо. Сам преизбыток святости требовал, чтобы их появилось много, и они были разнообразны и по облику, и по способностям, которые предоставлял им этот облик - ведь ни одно тварное, конечное существо не могло во всей полноте и совершенстве соответствовать величию Создателя. Поскольку это множество разнообразных существ представляет собой различные части, в совокупности образующие единое целое, то понятно, что они наделены стремлением и любовью более глубокими, более всеохватывающими, чем только любовь к самим себе,— любовью части к целому. Посмотрим еще раз на эти два слова: стремление и любовь. Первое пришло из греческой философии и относится только к природе; второе связано с христианством и прямо связано с милостью Творца.


Все эти предварительные замечания необходимы для того, чтобы понять тайну любви и поклонения Богу у младенцев и умственно отсталых людей. Имя Иисусово, сердце Иисусово соединяет их с Личностью Иисуса, позволяет им войти в лоно Отца, обрести личные отношения с Отцом и Духом Святым.


Поклонение младенцев


Пока мы сохраняем изумление, восторженную любовь ко всему, то есть к той сфере жизни и света, в которую мы погружены, мы можем воздать молитву хвалы, внушенную нам чудесами творения. Хвала эта продлится благодарственной молитвой за все те блага, которыми Бог наделил нас в Своем творении. Молитва младенца, покоящегося в сердце Иисусовом, протекает в молчании, в одиночестве и тиши, ибо он еще не отделился от Отца и Духа, он соединен с Духом Святым таинством Крещения. В этом первом таинстве пробуждается, устанавливается, укрепляется и достигает совершенства его христианская вера, он причастен поклонению в духе и истине, и изумляется уже не чудесам Бога, но Богу, сотворившему чудеса.


Наставляемый Духом Святым, то есть — не мимолетным порывом, но внутренним притяжением к Богу, младенец начинает Ему поклоняться, прикасаясь к средоточию Его тайны. Поклонение нельзя создать разумом, оно — дар Бога, благость, которую можно обрести только в прямых отношениях с Ним. Это не акт разума и не акт воли, но отношения любви.


Христианская вера рождается в этом поклонении, то есть прежде всего — в отношении, а не в действии. Непосредственное обращение к Богу выражается в конкретном поступке, но главное здесь — сами отношения любви, пронизывающие всю человеческую личность, так, что она может отвернуться от себя во всепоглощающем доверии к Богу. В той первой любви, которая внушена нам Святым Духом, уже есть что-то сыновнее. Первый порыв этой любви требует самоотречения и доверия и не просто к Богу, а к Богу — личности.


Так маленький человек становится личностью не по своим объективным отношениям с окружающей его реальностью и не по субъективной предрасположенности к добру, но через личные отношения с другой Личностью, своим Богом, Богом любви.


Эта новая любовь не помешает понять, что он тварное существо, частица целого, принадлежащая и сфере жизни и сфере света. Он глубже и нежнее будет любить двойную среду, в которую погружен, поскольку любит ее не только за ее собственные качества и за те возможности, которые она ему предоставляет, но и в тройной тайне всего сущего. Он будет любить свет и во тьме, жизнь — в слабости, в преддверии смерти, предчувствуя вечную жизнь в славе Отца, полный свет, цельную жизнь, вечную славу.


2. НАДЕЖДА И ЖЕРТВА


Поклонение и молитва


Поклонение пробуждает и объединяет разум, волю и тело, восприимчивое и к тому, что внутри, и к тому, что снаружи. Это прежде всего отношение, а потом уж поступок. Когда мы поклоняемся, одновременно с верой, пусть и неосознанно, пробуждаются любовь и надежда. Вот она, первичная форма молитвы. Но когда младенец открывает во Вселенной света, в самом ее центре, мир жизни, в том числе — человеческой, которая требует от него определенных усилий, молитва поклонения переходит в просьбу, в собственно молитву.


Жизнь человеческая заключает тайну. С тайной света она соединяет тайну жизни — той деятельности и подвижности, которая не успокоится сама по себе, и потому натыкается на препятствия. Жизнь, в особенности жизнь человека, полна трудностей, которые приходится преодолевать, но младенец никак не может преодолеть их собственными усилиями. Ему помогает мать.


Младенец — самое беспомощное среди живых существ, будь то растения или животные — с момента рождения жизнь его постоянно находится в серьезной, смертельной опасности. Он не может существовать без матери или тех людей, которые ее заменяют. Мать необходима ему не только как помощница, но и как защитница и попечительница. С самого рождения ему нужна спасительница, которая не только позаботится о нем, но и поспешит на помощь, выручит, защитит. Но у него есть более глубокая и более насущная потребность — он ищет помощника, к которому он мог бы постоянно взывать. Вот мать и должна ему объяснить, что Иисус заботится о нем, что Он — истинный Спаситель, к Которому надо поминутно обращаться.


Чтобы младенец, столь слабый и беззащитный перед своими потребностями и окружающими трудностями, мог сохранить свободу, первичное благо, которое дано ему вместе с дыханием, он должен узнать Бога, любящего Спасителя. Больше всего ребенок нуждается в двух дарах — в свободе и безопасности, и только Бог любви может разом дать ему и то и другое, свободу в безопасности и безопасность в свободе.


Как и вера, христианская надежда — это дар Божий, и она требует маленьких жертв, порождается этими жертвами. Она продолжает веру и пробуждается в младенце, как только он научится первым жертвам. Но он не научится им сам по себе, он не может найти в самом себе достаточно сил. Только в молитве, только в смиренной мольбе он получит эту силу изнутри, от своего Бога.


Радость надежды


В поклонении рождается новое представление о Боге, с пониманием Бога через веру. Первые жертвы становятся новой формой молитвы, которая требует от человека нового вида деятельности и указывает на то, что ему нужны помощь и поддержка. Надежда выходит за пределы человека. Благодать христианской надежды дается нам в новой радости и через новую радость. Надежда рождается в радости, как вера рождается в мире, которым окружает нас молитва поклонения. Радость надежды — совершенно новая, ничуть не такая, как обычные, непосредственные удовольствия, которыми сопровождаются первые ощущения жизни и света. Она проникает глубже и сохраняется надолго. Ей не мешают легковесные и преходящие удовольствия каждого дня.


Конечно, маленький ребенок наслаждается всеми своими естественными и непосредственными движениями, но его радость становится подлинной, когда он впервые откажется от чего-нибудь ради младшего брата или ради родителей. Радость надежды свойственна только человеку. Только он может отказаться от чего-то, отдать самого себя, пожертвовать собой. Уже младенец понимает, что отдавая, он получит больше удовольствия, чем принимая — ведь лишаясь внешнего и временного блага, он тут же получит в подарок от своего Бога благо вечное и внутреннее.


Вот она, радость надежды, расположенная на том же уровне души, что и радость поклонения и веры. Христианские добродетели веры и надежды пробуждаются в нас вместе с новой радостью, той радостью, которая рождается из любви Божьей. Ребенок радуется своей любви к Богу; он рад, что может сообщить Ему свою любовь и в то же время ощутить, как Он нас любит. Едва пробудившись в нас, эта Божья любовь неразрывно соединяет в себе две радости, которые заключены и выражены в глубоком, несказанном ликовании, свойственном только человеку: мы счастливы тем, что Бог нас любит, и тем, что мы любим Его. Любя нас, Бог призывает нас любить Его, то есть — жить человеческой жизнью.


Пробуждение личности


До первого опыта любви мы видим у младенца сознательные движения жизни, направленные к удовольствию или удовлетворению потребностей, но их нельзя назвать эгоистическими или хотя бы эгоцентричными. Эгоцентризм обращен сам на себя, а эти первые движения так несовершенны и незавершенны, что они не требуют отклика того, кто их совершает, он еще не разглядел себя, он не воспринимает себя как нечто особое, тем более — как некое «я». Любовь опережает эгоизм. Для пробуждения и утверждения этой любви нужны христианская вера и надежда, а они в свою очередь рождаются из поклонения и жертвы. В этом первобытном состоянии жертва мало чем отличается от поклонения, она тоже проявляется скорее в расположении сердца, чем в каком-либо поступке. Сердце предлагает себя в жертву, сердце младенца соединяется с сердцем Иисуса. Это единение должно выразиться в жертве, но отказ от какого-нибудь крохотного удовольствия — не такая уж большая цена за полное и глубокое единение с Богом любви. Непосредственные удовольствия не могут быть всеобщими, они касаются только этого, вот этого существа. В них нет свободы выбора, в них нет ничего, свойственного именно человеку. В этом смысле они даже не личностны, ибо не пробуждают самоощущения личности, не обостряют чувств. Животное и растительное существование само по себе не перерастет в сознательную, человеческую жизнь. Пока младенец на стадии простых удовольствий, он еще не осознал своего «я», не стал субъектом. В первом порыве любви пробудится и это «я», и активное начало личности, и человеческое сознание. Среди огромных заслуг святого Фомы Аквинского мы должны назвать и такое его открытие: желание, вожделение или страх — еще не движения человеческой души; человек пробуждается с любовью, а за ней идет надежда.


До любви и надежды мы испытываем какие-то ощущения, но они просто следуют одно за другим без всякой связи, а без нее нет и человеческого сознания. Первыми чувствами пробудившегося сознания могут и должны быть только любовь и надежда; с них начинается человек, «я», личность.


Мы коснулись самой главной проблемы человека. Прежде чем он обретет дух, он обретает сердце. Источником духа может быть и сердце, и разум, но первое из них — сердце, а оно должно быть сформировано верой, причем верой первичной, даже примитивной, то есть верой и надеждой, непосредственно исходящими от Бога и к Нему обращенными.


Эту проблему на свой лад поставил перед современным миром и Фрейд, только он, будучи атеистом, не сумел ее разрешить. Фрейд не мог разглядеть человеческого сердца, его сокровенную тайну, способность к любви и надежде. Однако в самой глубине младенческого сознания он заметил мучение, и решил, что это — инстинктивное знание о смерти. Оно сильнее всех желаний и удовольствий. Оно неизвестно животным, свойственно только человеку, как и чувство вины, которое отличается от этого «инстинкта смерти», но тоже свойственно одному лишь человеку, хотя и на менее глубоком уровне сознания.


Мы часто видим у младенцев глубокую досаду, обиду, отчаяние. Откуда они берутся? От той социальной среды, в которой воспитывались наши далекие предки? От первородного греха? Сама по себе эта реакция негативна, но нет ли чего-то позитивного в ее источнике? Христианин мог бы разглядеть здесь проявление тех способностей сердца, которые должен пробудить и как бы заново создать дар Божий, дар любви и надежды — ведь он укоренен в нас глубже, чем инстинкт жизни и тяга к свету, и только он может соединить в одно целое наш разум, волю, тело и чувство.


Только бальзам надежды исцелит те муки, которые младенец переживает намного острее, чем радости. Фрейд считал, что эти муки свойственны каждому младенцу, ибо в них выражается инстинкт смерти, более глубокий, чем все жизненные инстинкты. Жизнь требует от нас слишком многих усилий, она кажется порой настолько сложной, что инстинкты смерти становятся и более цепкими и более глубокими, чем инстинкты и желания жизни. Страдание, проступающее в младенце еще до того, как разовьется его воображение, по-видимому, дано ему от природы. Оно чисто физическое, оно связано с крайней хрупкостью его телесной жизни, которая требует от него постоянного напряжения всех сил. Для того чтобы выжить, младенец уже обречен на непрерывную борьбу. С самого рождения человеческая жизнь не дает ни минуты отдыха, не позволяет развиться естественным склонностям, идет наперекор сложности и тонкости его внутреннего устройства и той сфере света и жизни, в которой он рожден. Так думает Фрейд.


Однако уже с рождения младенец тянется к свету, и эта тяга проявляется совсем иначе, чем у животных и растений, в ней есть разнообразие и вдохновение. С того дня как Иисус воплотился среди нас, любая мать, если хочет, научит своего ребенка повторять Его имя — имя Того, Кто неразделен с Отцом Света и Святым Духом, Просветителем наших сердец. В любви к Иисусу и преклонении перед Ним в сердце младенца рождается христианская вера; и именно она дает ему мудрость, соответствующую тому свету, в котором он рожден, и глубину жизни, которую должен прожить человек.


К той жизни, в которую погружен младенец, его приучает и христианская надежда. Надежда требует от него не только естественного и индивидуального усилия; он должен понять, что все наши усилия не властны нас спасти, что мы всецело нуждаемся в помощи. Но Помощника мы должны прежде всего постичь не в Его могуществе, то есть в отличии от нас, которое постигает разум, а в Его близости, в Его родительской любви, которая внятна сердцу.


Мы исследовали сейчас глубины младенческого сознания, оставляя в стороне дух ребенка. Конечно, прежде чем он научится понимать что-либо разумом, он начнет постигать духом, но понимание сердца и первичней и глубже. Человеческое дитя рождается таким слабым, таким жалким, что мать, которая носила его девять месяцев и питала собой, еще много дней и много месяцев должна помогать ему во всех его потребностях — в еде, дыхании, пищеварении. Она постоянно устраняет то, что мешает ему дышать, причиняет неудобство, может повредить. Но тайна и чудо — в том, что младенцу больше нужна ее любовь, чем все это, вместе взятое. Мама должна ему помочь в проявлениях его физической жизни, но он лучше будет переваривать пищу и даже легче дышать, если почувствует, что она по-настоящему любит его, любит так, что готова за него умереть. Любовь, которая первой пробуждается в сердце человека, рождается не из желаний, а из слабости, и это — не одно и то же. Малыш не успокоится, если мама будет только делать вид, что она его любит, сюсюкать, прижимать к себе. «Утонченная мать» могла бы обмануть ребенка постарше, но младенец слишком прост, он связан напрямую с первоосновами жизни, он различает в любви только «да» и «нет». Любовь бывает только искренней, истинной. Прежде чем обрести разум и дух, человек обретает сердце, а пробудить и поддержать его может одна любовь. В отличие от духа эта, только человеку свойственная любовь, не удовлетворится подобием и сходством, она нуждается в сущностном соприкосновении личностей.


Любовь, которая исходит от Бога. 


Но в самом ли деле эта первая любовь свойственна именно человеку, в самом ли деле она от природы дана нам, развивается естественно, является частью нашего существа? Слова нашего родного языка восстанавливают христианскую традицию и сами по себе способны просветить нас: то, что мы называем себялюбием, не может быть любовью, как не может быть доброй волей своеволие. И любовь, и дух, и воля отграничены от нас самих, от нашего существа и нашего существования. Совершенно очевидно, что жизнь не покинет нас, даже если воля извратится, дух отклонится от цели, любовь угаснет. Любовь, как и дух, и воля, не принадлежат нам самим.


С самого рождения мы обладаем некоторыми способностями, в том числе и зачатками любви, духа и воли. Но главная тайна человека в том, что он рождается в некоей конкретной и вещественной среде, которая и более обширна и более важна, чем он сам. Конечно, как и всякое тварное существо, человек получает жизнь в дар, он существует только милостью Божьей. Но с самого своего рождения, с появления в этом мире, он получает от Бога двойной дар: не только жизнь, но и ту тройную сферу света, жизни и любви, в которой он обитает. С самого своего рождения он соединен с этими дарами двойной и тройной милостью Бога.


Мы говорим уже о третьем даре, о самом таинственном, поскольку он касается не сущности и существования, но соотношения пассивного и активного начала в человеке, различных его отношений с жизнью, и основных и почти случайных. Этот дар — свидетельство глубокого замысла вечной Премудрости, осуществляемого со дня Творения. Иисус пришел открыть нам, что Бог сотворил человека не только как сознательное и свободное существо, соработника Бога и в познании и в действии, но и как Свое дитя — Своего возлюбленного сына или возлюбленную дочь.


Мы уже говорили, что для того, чтобы это восприимчивое к свету существо стало мудрым по отношению к свету совершенно новой, одному только человеку свойственной мудростью, оно должно верить в Бога и поклоняться Ему. Точно так же оно восприимчиво и для того, чтобы стать мудрым новой, только человеку свойственной мудростью в еще более обширной области, оно нуждается в надежде на Бога и, движимое любовью, должно приносить те малые жертвы, из которых рождается радость надежды.


Говорили мы и о том, что в первую очередь человеческое дитя воспринимает не свои естественные усилия, а свою слабость и ту естественную, бескорыстную заботу, которую дает мать. В одно и то же время но сознает и то и другое, не разделяя их, но прочно соединяя той мистической связью, которая предшествует анализу. Иначе говоря, но воспринимает их духовно.


Исследовав это духовное состояние, мы увидели, что надо заглянуть глубже и поставить на первое место не дух, но сердце. Мать или кормилица — помощницы и защитницы, дарованные природой, отдают ребенку самих себя, а они не могли бы этого сделать, если бы не любили это маленькое существо и сами не нуждались в его любви. Значит, здесь в первую очередь участвует сердце. Но ради жизни младенца — и тем более ради его света — мать должна обращаться за помощью к Богу. В ней самой не достанет любви, чтобы полностью удовлетворить потребности ее младенца. Любовь, которую она питает к нему, не принадлежит ей, она получена в дар от Бога. Младенец не почувствует себя в безопасности, не сможет до конца доверять ее любви, пока он не увидит тот Божественный источник, в котором соединяются мать и дитя.


Пробуждение и воспитание веры требуют от него доверия к родителям. Вера в их силу и в силу их любви должна опираться на веру в Бога, Отца Света. Ребенок не обретет мудрости сердца, в которой он так нуждается, если не поймет, что его родители представляют Бога, а Бог — Отец того внутреннего и внешнего Света, который заключает в себя и его — ребенка, и родителей. В сфере жизни мудрость сердца тоже нуждается в помощи (материнской, а лучше всего и отцовской), которая выражала бы, знаменовала, продолжала заботу Бога, Отца Света и Жизни.


Как мы уже знаем, в сфере жизни эта забота прежде всего выражается в любви, поэтому речь не идет о заботе и попечении в обычном смысле слова. Любовь — это дар, дар свободный, но требующий взаимности. Невозможно быть любимым, если сам не любишь. Невозможно любить, не растворяясь полностью в этой любви, не отдавая самого себя, не сознавая, что при всей своей немощи И недостатках мы приносим себя в дар тому, кого мы любим. Еще меньше, чем в сфере жизни и света, возможна истинная мудрость в любви, если мы не сознаем, что любовь эта исходит от Бога, Который создал нас в любви и ради любви.


Как научиться жертве


Попробуем продвинуться дальше. Мы уже говорили, что надежда рождается в радости — не в наслаждении очевидными удовольствиями и эмоциональными всплесками, но в радости малых жертв.


Младенец учится языку у своей матери, повторяя эа ней: «Иисус, Отец» и другие имена, так рождается в нем вера и любовь. Очень важно для него научиться и определенным поступкам. Мама учит его признавать своего брата или даже отца, не требовать для себя первого мести и особых прав, уступать другому. В этих первых уступках, в этих жертвах, для стороннего наблюдателя - не таких уж важных, но для ребенка чрезвычайно ощутимых, он поймет постепенно, какая радость отдавать то, о чем просят; поймет, что просящий — не враг ему, а брат. Он откроет новую тайну любви — радость братской жизни.


Если мать не обработали те психологи, которые ставят свою науку выше нравственности и веры, она поймет, что не должна баловать ребенка, если не хочет вырастить его несчастным, злобным и угрюмым.


С тех пор как Иисус жил среди нас, мы знаем, почему ребенок способен постичь смысл жертвы раньше, чем смысл любого труда или усилия; нам ведома тайна Божественной педагогики, которая требует от нас больших и малых жертв. В первом опыте отказа, в первом свободном акте любви младенец узнает различие между большой и малой жертвой и поймет, что обе они объединяются любовью. Ведь жертва измеряется не размерами, но, так сказать, качеством: маленькая жертва требует полной самоотдачи.


Когда мама впервые просит ребенка что-то уступить младшему брату, нищему или больному, эта маленькая жертва — конфета, облюбованное место — кажется очень трудной, она его пугает, но как только он ощутит радость от того, что чем-то поделился, и еще более глубокую радость от того, что чем-то пожертвовал, он сразу научится отдавать, а самое главное — отдавать всего себя.


Иисус хочет, чтобы Его ученики уподобились детям в той простоте любви и щедрости, с которой мы учимся отдавать наши малые дары.


Конечно, когда мать, представительница любви Божьей, воспитывает ребенка, ему легче начать с жертвы, чем с усилия. Жертва, которую он приносит в дар Иисусу, открывает малым братьям Иисусовым таинство Его Креста и Его сердца, и младенец начинает христианскую жизнь у самой ее вершины, с источника. Иисус открывается ему сразу как Альфа и Омега, Он открывает ему все христианские добродетели, и самые простые, которые коренятся в сердце, формируя его намного раньше, чем сформируются дух и разум, и последние, те, с которых уже здесь начинается наша вечная жизнь.


В жертве Младенец Иисус открывает нам всю полноту Воплощенного Слова, тот путь, на который мы должны ступить в самом начале жизни, чтобы оно совпало с началом любви,— путь, ведущий из этого мира к воскресению.

В жертве Младенец Иисус открывает нам тайну Отца и Святого Духа, Вдохновителя наших сердец. Если мы поняли тайну поклонения и тайну жертвы, мы должны поговорить об еще одном отношении к Богу: о прощении и примирении, в которых мы обретаем любовь Христа.


3. ПРИМИРЕНИЕ И ПРОЩЕНИЕ


Христианская добродетель милосердия, которая становится первой связью, соединяющей нас с Богом любви, может вполне осуществиться только в любви к ближним. Любовь к ближнему, по всей видимости, выражается и осуществляется прежде всего в способности примиряться и прощать.


Как говорит нам Сам Иисус, пока мы любим тех, кто любит нас, и делаем добро своим друзьям, мы не совершаем ничего необычного, мы делаем то же, что делают язычники. Только благотворя врагам, только прощая своих врагов, христианин находит иной, христианский, путь. Конечно, любовь к врагам и прощение несправедливости не заложены в нас от природы. Тут нужен дар от Бога, та новая любовь, которая исходит прямо от Него. Этот дар не будет нам дан просто так, если мы не попросим о нем в молитве. Мы уже говорили, что мольба, молитва о даре продолжает и завершает молитву любви и поклонения; она необходима уже для того, чтобы получить способность к малым жертвам. Эта мольба о даре может стяжать нам и то великодушие, без которого не простишь своих врагов.


Как мы видим, в молитве и через молитву зарождаются в нас все три христианские добродетели, тройной дар Бога. Смиренная молитва необходима для того, чтобы получить от Него все три дара, ибо, молясь, мы вступаем в прямые отношения с Ним.


Следует заметить, что примирение и прощение предшествуют справедливости, как предшествует жертва активному поступку. Сердце младенца, как и сердце умственно отсталого человека, более склонно к прощению, чем к установлению справедливости. Сердце создано для любви, и потребность в любви к людям опережает даже потребность быть справедливым. Сколько раз я видел в Троли, что умственно отсталые люди почти неспособны решать свои ссоры по справедливости, а вот прощение сразу и полностью решает все. Когда им кажется, что кто-то дурно с ними поступил, нет смысла объяснять им, справедлив или несправедлив этот поступок; надо сразу говорить о прощении. Им гораздо легче простить того, кто, на их взгляд, сделал им зло, чем согласиться, что он был прав.


У детей и у бедняков наставление молитвы Господней встречает немедленный отклик: они должны простить все те обиды, которые им причинили, «оставить должникам». Точно так же Иисус требует: «если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар свой пред жертвенником, и пойди, прежде примирись с братом твоим» (Мф. 5:23). Эти слова показывают нам, что любовь к Богу должна идти рука об руку с любовью к ближнему. Так мы постигаем еще одну сторону тайны любви: «не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» (1 Ин. 4:20). Но можем ли мы по-настоящему полюбить ближнего, если не любим Бога?


Любовь к ближнему — это таинство, в котором раскрывается любовь к Богу. Полюбив брата, которого вижу, я открываю ту любовь к Богу, которую Он Сам дал мне, любовь, которая создала и пробудила мое сердце. Воспитание сердца начинается с любви, предшествующей справедливости, такова одна из главных истин, которые мы должны получить от Иисуса, не как логическое построение, но как еще один дар.


За Фрейдом значится еще одна заслуга: он обнаружил в сердце ребенка комплекс вины, который складывается до пробуждения разума и влияет на сознание гораздо больше, чем все нравственные наставления. Поскольку Фрейд о христианских добродетелях не думал, он не мог объяснить этот комплекс и отнес его к влиянию среды и семьи. Но для христианина, живущего в согласии со своей верой, это доказывает, что грех против любви коренится глубже и причиняет нам больше мучений, чем грех против справедливости.


Конечно, я не смог бы понять, в чем я погрешил против моих ближних, если б не научился сперва понимать, в чем я погрешил против самого себя. Я люблю другого человека постольку, поскольку вижу в нем брата. Любовь к самому себе, вполне законное уважение к своему достоинству и самостоятельности предшествуют любви к ближним, но для того, чтобы полюбить самого себя, я должен сперва полюбить моего Бога. Первое место занимает любовь к Богу — подлинная любовь к самому себе, любовь, а не животный эгоизм, рождается из любви к Нему. Сам Бог, любя меня, учит меня, как любить себя самого. В этом — еще одна тайна человеческого сердца и человеческой личности.


Быть может, я не знаю еще имени Божьего и не знаю, что Он любит меня... Или из-за недостатка во мне той самой любви, в которой я так нуждаюсь, я усомнился в Его любви ко мне... Или, наконец, я решил, что Он меня не любит и никогда не будет любить; что в силу какой-то роковой случайности я рожден вне этого царства любви... Страдание и чувство вины наполняют меня, я считаю себя ошибкой природы, выродком, лишенным сердца, но, как ни странно, чувствую и вину от того, что не вижу Его любви ко мне. Чувство вины может вылиться в ненависть к Богу, в восстание против Него, и эта ненависть, этот мятеж все равно оставляют чувство вины. Это самое глубокое противоречие, какое только может быть в сердце человека, оно способно низвергнуть нас в бездну отчаяния: Бог меня не любит, Бог виноват в том, что Он не любит меня, но, как ни странно, во всем виноват я.


Глубочайшая тайна любви — в том, что я должен не только любить, но и быть любимым; я научаюсь любить в ответ на любовь.


Заключение


Три ответа, пробуждаемых в нас любовью Бога


Любовь Божья призывает нас к поклонению, жертве и прощению. Эти три ответа не противоречат нашей природе, они напоминают о тройном Его даре, соединяя в нас, с самого начала нашей свободной и сознательной жизни, разум, волю и чувство, сосредотачивая все наши силы на Боге любви. Мы оказываемся не в положении раба, даже не в положении учеников, и должны вести себя как любимые дети, напрямую обращаясь к Богу любви, общаясь со всеми Лицами Троицы, с Отцом, Сыном и Духом. В этих отношениях любви начинается наша вечная жизнь еще до того, как пробудится жизнь земная. Мы видели, что эти три отношения, три способности — самые первичные в нас, но они же будут и последними. И чем больше приучаемся мы к ним, тем больше помогают они внутреннему росту и развитию подлинно человеческой жизни.


Всегда, во всех отношениях, в которые мы вступаем, мы можем и должны помнить о любви к Богу. Она должна постоянно умножаться в нас, мы должны учиться смирению, освобождаясь от всего внешнего в нашей жизни, от тех многообразных внутренних сил, которые разрушают душу.


Когда Иисус говорил самарянке о поклонении в духе и в истине, Он имел в виду не обряд, даже не то поклонение, которое рождается из истинной веры, когда она лишена любви и жизни. Он говорил о поклонении и любви, которые пронизывают все, одухотворяя нашу жизнь и соединяя ее с источником живым, сокрытым, изобилующим жизнью вечной. Именно этот источник (мы не назовем его средой или атмосферой) обновляет внутреннюю жизнь человека, его свободу. Те, кто возлюбил в духе, возлюбил в истине. Истина и свобода обращены к Богу любви, к трем Лицам Единой Троицы. Поклонение посвящает нас Богу любви, в нем согласно действуют все наши силы, само наше существо обретает цельность.


Тот, кто поклоняется в духе и истине, приносит себя в жертву любви. Он не стремится избавить свою жизнь от трудностей и страданий, ибо видит в них лучшее средство соединиться с Богом любви, с воплотившимся Богом, нашим Братом, самым близким из наших друзей. Иначе, как в искупительном Воплощении, Святая Троица, Троица любви, не могла нам открыться. Только Сын знает Отца, и только Отец знает Сына. Отец послал в этот мир Своего Сына, единственного Сына, чтобы открыть всем людям доброй воли, к которым Он был послан, тайну любви, тайну Своей жизни.


Он открыл нам и тайну нашей собственной жизни, ее начало, ее цель, ее путь. Иисус сказал нам: «Я Путь, Истина и Жизнь». Поклонение и жертва увенчаны нашим постоянным стремлением к миру с братьями и с самими собой, милосердием и прощением.


Сердце Иисуса и сердце Марии


После Воскресения и Пятидесятницы Крест Иисусов стал символом нового храма, знамением великой Любви Отца к Его грешным детям, заблудшим и готовым вернуться. Этот знак примирения между Богом и человеком стал для нас и единственным, подлинным, всеобщим знаком примирения между людьми, между враждующими братьями, которые никогда не успокоятся, если Сам Господь не утишит их. От начала Церкви Крест знаменует искупление и спасение.


По замыслу Бога, нашей Церкви предназначено прожить жизнь, которая в самой себе заключает тайну любви. На заре новой эпохи, после стольких веков христианской веры, Иисус и Мария Сами явили Своим братьям и сестрам — самым бедным, самым малым, самым страдающим — Свои пресвятые сердца. Иисус явил нам Свое пылающее сердце и непорочное сердце Своей Матери.


Прежде чем понять тайну сердца Иисусова, все христиане, бедные грешники, миряне и священники, епископы и папы, должны были постичь тайну Креста. Евангелие Иоанна говорит нам, что после того как Иисус умер, копье сотника пронзило Его бок, коснулось сердца и отворило Его. Но еще до Своего рождения, в самый миг Благовещения, дитя непорочной Девы Марии принесло ей Свой первый дар, Свое сердце, пылающее любовью к Отцу и ко вновь обретенным братьям и сестрам.


Мария, Пресвятая Дева, даром Духа Святого стала Матерью Божьей. Прежде чем она стала Его Матерью, она была обручена с Духом Святым, который осенил ее Своей силой. Мария была чиста от рождения, непорочна, но когда Дух Святой, обратившись к ней, пронизал светом ее лоно, Он освятил ее, соединил в единое целое и душу ее и жизнь, и дал ей войти в лоно Отца. Там свершился вечный брак Девы, Отца и Духа. Отец и Дух Святой соединяются друг с другом, в ней и через нее, сделав непорочную Деву, освященную своей девственностью, Матерью Бога. Она зачала своего единственного Сына от Духа Святого, Он дан ей и Отцом и Святым Духом, и Он Сам дарует ей Себя. Это божественное Материнство освящает и материнство человеческое. Прежде, чем Воплощенное Слово стало зародышем человека в лоне Марии; прежде чем Оно доверило ей Свою человеческую жизнь, Оно вручило ей Свое сердце, в котором божественное начало соединено с человеческим.


В Благовещении непорочное Сердце Марии, а через него — и все ее тело посвящается Отцу и Святому Духу, ради Сына воплощенного; и в то же время Благовещение — это посвящение сердца Иисусова, отданного Его Отцу, Святому Духу и Марии. Для Марии этот день был днем ее Крещения Святым Духом и посвящения в сан, жреческий и царский. Она стала жертвой любви, сущностно соединившись с Отцом Предвечным. В день Благовещения все началось и все свершилось, оба сердца соединились в единой жертве и в едином замысле Отца.


Иоанн Богослов, у подножья Креста нареченный приемным и любимым сыном Марии, проник в эту тайну, когда увидел пронзенный бок Иисуса и Его раненое сердце, из которого истекли до последней капли кровь и вода. Прошли века, прежде чем Церковь грешников смогла в мирянах и в священниках, в епископах и папах полно и ясно пережить тайну этих двух сердец. Когда Иисус открыл это святой Маргарите-Марии Алакок, Своей бедной и смиренной служанке, прося ее поведать тайну священнику, чтобы Его сердцу был учрежден особый праздник, понадобилось еще немало времени, прежде чем народ, вся совокупность Церкви все это поняли. Не этой ли тайне должна научить нас Мудрость предвечная? Как поздно отзываемся мы на тайны сердца, тайны любви!..


В самом конце второго тысячелетия в самых развитых, индустриальных странах Иисус хочет, чтобы мы заново научились молитве сердца, той таинственной молитве, с которой начинается Его апостольское служение и жертва, неразрывно связанная с Его смертью и с евхаристией. Сердце — последняя тайна, которую Иисус завещал ученикам. «Больше не буду говорить с вами притчами»,— в последний день Он говорил с ними словами истинной любви, которые бывают обращены лишь к самым близким друзьям.


Эту последнюю тайну апостол Иоанн сумел объяснить нам лучше, чем остальные, поскольку, обращаясь к нему, Иисус соединил со словами и жест любви, прижав его к сердцу. Но во всей полноте эта тайна раскрылась Иоанну, когда у подножья Креста он стал сыном Марии, вместе с ней выслушал последние слова Иисуса, видел последнее движение Его любви и ту посмертную жертву, принести которую помогло копье сотника. Апостолы, грешники, могли узнать тайну сердца Иисусова только после Его смерти, но Марии Он открыл ее еще за девять месяцев до Своего рождения, в миг зачатия, самим зачатием.


Может ли эта тайна быть предметом проповеди? Ее место — среди таинств, рядом с евхаристиией и крещением, двумя главными таинствами нашей жизни. Эта тайна раскрывается только в молитве и через молитву.


Из новой молитвы рождается новая мудрость, мудрость сердца. Она заключена внутри этой молитвы. Молитва остается ее вечно свежим источником, ее завершением. Она выходит за пределы этой мудрости, начиная уже здесь, на земле, жизнь вечную, соединяя нас в тиши с Лицами Святой Троицы. Вспомним, что сказал святой Иоанн Креста: «Молитва — разговор с Богом».


Непорочная Мария, супруга Духа Святого, жила на земле в тишине и уединении, которыми питается мудрость сердца. В этом и заключалась ее миссия супруги и матери по отношению к Христу и к Его Церкви. Так должны жить все малые, все бедняки, которые готовы у нее учиться.


Ты дорог в очах Моих

«He бойся, ибо Я искупил тебя,

назвал тебя по имени твоему;

ты — Мой.

Будешь ли переходить через воды,

Я с тобою,

— через реки ли,

они не потопят тебя;

пойдешь ли чрез огонь,

не обожжешься,

и пламя не опалит тебя.

Ибо Я — Господь, Бог твой,

Святый Израилев, Спаситель твой...

Так как ты дорог в очах Моих,

многоценен, и Я возлюбил тебя».

(Исайя, 43:1—4).

«He бойся, ибо Я искупил тебя,

назвал тебя по имени твоему;

ты — Мой.

Будешь ли переходить через воды,

Я с тобою,

— через реки ли,

они не потопят тебя;

пойдешь ли чрез огонь,

не обожжешься,

и пламя не опалит тебя.

Ибо Я — Господь, Бог твой,

Святый Израилев, Спаситель твой...

Так как ты дорог в очах Моих,

многоценен, и Я возлюбил тебя».



Ковчегтайна или вызов


С точки зрения современного общества, культуры и того образа, в котором парламент и средства массовой информации обычно представляют человеческую жизнь, Ковчег, конечно, бросает вызов.


«Мы верим, что каждый человек, в том числе — и умственно отсталый, наделен уникальной и таинственной ценностью. Поскольку такой отсталый — человек, именно человек, у него есть все права человека: право на жизнь, право на заботу, право на образование, право на труд».


Эта декларация, провозглашенная хартией Ковчега, постоянно сталкивается с теми проблемами, которые современная наука, особенно психиатрия, ставит перед нашей эпохой, в особенности — перед богатыми и развитыми странами.


Сейчас еще до рождения ребенка можно установить, что он обречен болеть всю жизнь. К сожалению, множество людей настаивает на том, что такие «существа» надо истреблять, во всяком случае — при нынешней медицине, ибо они обречены на ущербность. Одни говорят: «Закон это позволяет». Другие, не отваживаясь произнести вслух ту же самую мысль, рассуждают о недостатках социальной службы, о все возрастающих проблемах жизни и труда. Они скажут так: «Насколько разумнее избавить родителей от такой обузы, от этой тяготы, которую они все равно не в силах нести, и она ляжет на плечи общества».


Доводы, которые мы используем, чтобы убедить других или оправдать себя, весьма различны, ведь каждый думает по-своему и совесть у одних — глубже, у других мельче. Но какими бы доводами мы ни пользовались, все они сводятся к одному: «Разве есть хоть какой-нибудь смысл в жизни этих, неполноценных? Стоит ли вообще называть их людьми, личностями?»


Это ведь можно сказать и о тех больных, которых медицина уже приговорила, которым осталось несколько месяцев, а то и дней жизни. «Остаток жизни не принесет им ничего, кроме страдания и безнадежности. Не лучше ли им умереть прямо сейчас, пока они еще властны распорядиться и своим сознанием и своим телом?» Ужасный вопрос — и для близких и для врачей и для всего общества! Скольких мы знаем родителей, сколько семей, на которых тяжким бременем легло рождение неполноценного ребенка! Это сказывается на отношениях супругов, на жизни других детей и всех родных, на отношениях с друзьями, соседями, обществом. Знаем мы и о том, как страдают несчастные дети.


Если смотреть только с человеческой точки зрения, что тут можно предложить? Только одно: мы живем вместе с умственно неполноценными людьми, которые полностью, безоглядно и нерасчетливо полагаются на нас. Они никому не смогут доверять, если поймут, что мы хотели бы предотвратить их появление на земле. Мать, которая сделала аборт, не посмеет признаться в этом своим благополучным детям — она ведь понимает, что они уже не смогут полностью доверять ей.


Поэтому считают, что «наименьшее зло», «разумный выход» — невозможны: тут же исчезнет доверие между людьми, которые любят друг друга. С точки зрения любви, жизнь умственно отсталого человека имеет несомненную ценность. Конечно, его изъян ставит и его семью и все общество перед серьезными проблемами, но сама его жизнь, его облик, улыбка, робость просто взывают к любви. И вот мы задумываемся: быть может, это существо способно любить и быть любимым? Не в том ли его роль на земле, что из-за него мы глубже проникнем в тайну любви, подлинную тайну человеческой жизни?


Свидетельство


Когда Ковчег только начинал работать, нам с Жаном Ванье хотелось помочь тем, кого мы считали самыми обделенными и телом, и душой. Мы пытались помочь убогим, которые убогими родились и, если можно так сказать, Самим Господом обречены на нищенскую жизнь. Нам нелегко понять, почему Он так решил или попустил. А вдруг за этим скрывается какое-то тайное предпочтение?


Мы очень быстро привязались к нашим бедным и поняли: Бог требует от нас, чтобы мы, по мере сил, помогли им увидеть смысл и ценность своей обделенности. Не надо «отвлекать» их от нее, тем более, что она уж очень велика — большинство из них не научится ни читать, ни считать, некоторые не смогут даже говорить. Значит, мы должны не просто внушить им, что надо признать и принять эту обделенность; мы должны показать им и объяснить, что Иисус и Святой Дух придают ей особое значение,


Я с самого начала предчувствовал, какие сокровища заключает в себе эта бедность. Как священник я всегда любил общаться со стариками и всегда изумлялся тому, что человеку изменяет память, уходят все его силы, а сердце живет полной жизнью и даже обретает новую свободу. Раньше я не мог толком понять, как это происходит. Но вот я обнаружил это и общаясь с нашими бедняками: что-что, а сердце у них было, и мы могли сделать так, чтобы оно освободилось и расцвело.

Раньше, до Ковчега, мне не доводилось иметь дело с умственно отсталыми людьми. Чтобы подготовиться, я прочел книгу отца Биссоньера, который приводит прекрасные слова Карла Ранера: «Науку сердца Господь оставляет Себе». Слова эти полностью соответствовали тому, что Он открывал мне с самого моего детства.


Как я уже говорил, впервые я причащался рано — ведь Пий X разрешил причащать маленьких детей, хотя у них не сформировались еще ни разум, ни полнота сознания. Достаточно, чтобы они ясно понимали разницу между простым куском хлеба и Телом Иисусовым. Мне кажется, именно в тот миг я понял свое призвание. Конечно, это был дар от Бога, тем более — в таком раннем детстве, задолго до того как я поступил учиться к иезуитам; но самый глубокий и важный смысл этого дара открылся мне гораздо позже, после рукоположения.


К тому времени как я прибыл в Троли, я уже представлял себе то царство, которое скрыто в сердце человека. Но жизнь в Ковчеге открывала мне все новые его сокровища, сокровища любви, которая пронизывает и заново созидает все творение. Общаясь с умственно отсталыми людьми, не я благовествовал им, а они — мне, потому что они помогли мне открыть все источники и способности человеческого сердца. Так изменилась самая суть моего призвания.



Те двадцать пять лет, которые я провел в Ковчеге, необычайно важны для священника и богослова, но в каком-то смысле еще больше повлияло на меня то, что я пережил в Клермонской психиатрической больнице. Поначалу я ходил туда каждую неделю. Тогда там не было ни одного духовного лица, и доктор Рише попросил меня прийти, чтобы, общаясь с больными, как бы ввести Господа в эту огромную больницу.


Помню, как на Страстной неделе я решился войти в то отделение, в котором еще ни разу не был,— к «ветеранам», «безнадежным и неисправимым». Я робко попросил у начальства, чтобы мне разрешили показаться там хотя бы ради Пасхи. «Идите, если хотите,— ответили мне,— но вам там совершенно нечего делать, они давно впали в детство. Не знаю, много ли будет толку!» Эти бедняги почти никогда не видят посторонних, родные давно перестали заботиться о них. Когда я вошел туда, кто-то сразу бросился ко мне: «Вы священник? Можно мне исповедаться?» Я навсегда это запомнил.


Таких людей воспринимают как отбросы, брак человеческой природы, хотя мы не смеем произнести это вслух. Наука помогает им переносить свой недуг, немного облегчает его, но именно это слово, «брак», слышится в вопросах вроде: «Зачем они живут? Может ли быть хоть какой-то смысл в их существовании?» Вскрик: «Вы позволите мне исповедаться?» — все перевернул во мне.


Чем ближе я знакомился с этими людьми, тем больше мне хотелось быть священником, служащим всем тем, кто не может, лишен возможности молиться и приобщаться Иисусу. Таких несчастных все больше, будь то умирающие, или пациенты психиатрических больниц или те слабенькие существа, которым наука смогла спасти жизнь, но не сумела их к ней «приспособить». Еще пятьдесят лет назад семья, особенно сельская, оставляла их на своем попечении. До сих пор в Африке или в Индии они гораздо счастливей, чем у нас (я не имею в виду огромные города вроде Калькутты, они забиты нищими, которых привлекла надежда на работу, а потом они стали куда несчастней, чем были дома).


Вот один из самых мучительных парадоксов нашей цивилизации: чем дальше уводит нас технический прогресс, тем больше людей не может поспеть за ним. Чем больше продолжительность жизни, тем больше и больных, которые раньше были обречены на скорую смерть. Их ухитряется «спасти» современная наука, но они сохранили одну лишь физическую оболочку и не могут войти в сферу жизни и света, если вера не просветит и не поддержит их. Среди всех этих несчастных умственно неполноценные люди занимают особое место. Они — самые обделенные, ведь они уже родились с изъяном, и непоправимым, на всю жизнь.


Что должен сделать Ковчег


Ковчег должен основать христианские общины, в которых такие люди вместе со своими помощниками и служителями вели бы подлинно братскую, общинную жизнь. В центре, вернее сказать — в сердце этой общины должны быть бедняки. С самого начала мы жили в убеждении, что «бедные — учители наши», даже не зная, что это сказал святой Викентий де Поль.


Мы хотели создать для них общину, в которой они могли бы жить до самой смерти, и особенно позаботиться об их старости, чтобы она стала для них золотым веком, веком Святого Духа. Ковчег — не временное общежитие, он рассчитан на всю жизнь. Тут остаются навсегда те, кто нуждается в помощи, и те, кто им помогает; все они должны жить вместе, вместе развиваться, вместе идти к цели. Ковчег не должен стать каким-нибудь центром трудовой терапии, или интернатом, или хорошей больницей. Он должен быть «школой жизни», где учатся той жизни сердца, которая не установится и не будет нормальной, если ее, так сказать, не соотнести с Иисусом.


Эти люди поражены тяжелым недугом, но мы не вправе обращаться с ними снисходительно, довольствуясь тем, что кто-нибудь из них сложит, к примеру, красивую картинку. Мы имеем дело с тяжелой болезнью, поразившей мозг, но жалость может оскорбить. Не убежище мы предоставим этим людям, а школу жизни, школу мудрости, основанной на христианских добродетелях веры, надежды и любви. Одни нравственные добродетели тут не помогут, даже справедливость нуждается хоть в какой-то приязни, иначе она умрет. Ковчег с самого начала выбирал иной путь — он хотел, следуя Иисусу и Марии, стать школой сердца, в которой самые обделенные смогут научить нас большему, чем кто бы то ни было.


Главная, основная ценность человеческой личности связана не с разумом, не с волей, не даже с духом и способностью к творчеству, но с человеческим сердцем. Сердце внутриутробного младенца формируется раньше всех органов и сохраняет межличностное единство матери и ребенка. Когда ребенок появляется на свет, первое ощущение любви, первое движение сердца, определяет развитие всей его жизни. В родильных домах не раз замечали, что младенец, не получающий любви, погибает. Любовь его матери или той, кто ее заместил, нужна младенцу больше, чем молоко и заботливый уход. Младенец — не просто животное, как, скажем, ягненок, у него есть не только инстинкт сохранения жизни. Только что родившийся ягненок обнюхает молоко, прежде чем начнет пить. Новорожденный человек намного доверчивей, он охотно принимает все, что ему дадут. У такого доверия не может быть иных оснований, кроме любви.


В сердце заключена тайна той бесконечной слабости и малости, которая и указывает нам, что человек создан ради любви или, еще точнее и глубже,— ради того, чтобы его любили. Он полностью зависит от своих отношений с другими людьми. Иисус открыл нам Свою любовь к Отцу и неисчерпаемую милость к грешникам, Он показал нам великую тайну человеческого сердца, его сил и способностей, вдохновленных Святым Духом. Сердце человека — не только телесный орган и не только символ; оно — реальное орудие любви, заключенное в нашем теле, которое может призвать и таинственно использовать Бог любви.


Когда речь идет об отношениях человека с Богом внутри того мира, в котором мы созданы, сердцу отводится очень важная, отнюдь не символическая роль. Именно сердце осуществляет самое предназначение человека — постоянную и полную обращенность к Бесконечной Любви. Человек отдает свое сердце Богу, и Бог с его помощью устанавливает на земле не царство силы, а Царство Любви.


Чем больше ученые и философы, историки и физики, художники и писатели открывают тайны творения, тем лучше они понимают, что человек, и только человек, соединившийся с Иисусом, может быть царем и наставником, жрецом и жертвой. Он — единственная нить, соединяющая творение с Творцом. Так и кажется, что тварное мироздание, занимающее столько времени и пространства,— не прекрасный дом, не ухоженный сад, а поле, которое обрабатывает человек.


Но после Воплощения мы обязаны забыть этот образ. Сотворенная материя заключает в себе что-то более сокровенное, важное и глубокое, чем все способности ангела или человека, предоставленного своему собственному свету и своим собственным силам. Эту единую и главную тайну мог разглядеть только Богочеловек; и только через нее Он сможет сделать наше мироздание царством истины, красоты и добра. Человеку дано сердце из плоти; с него началась, в нем и завершится тайна искупительного Воплощения.


Это сердце — вместилище человеческих чувств, с самого начала предрасположено мудростью Божьей к тому, чтобы вступить в прямые отношения с Богом любви, но только Святой Дух поможет это осуществить. Сердце должно развиваться, углубляясь, расширяясь, очищаясь и освобождаясь всю свою жизнь. Мы должны не беречь его от волнений, а полностью поручить Святому Духу и так обрести истинную свободу. Как сказал Ранер, воспитать наше сердце может только Бог. «Науку сердца Бог оставляет Себе», сердце созидается верой, надеждой и любовью, которые превосходят все способности человека, не говоря о животных. В этом смысле у животных нет сердца. Мы должны понять, что человек прежде всего «животное религиозное», а уж потом, не на таком глубоком уровне, «животное разумное».


Вера, открывающая сердце, может быть только даром Божьим. В отличие от работы и семьи, она — не плод сотрудничества с Богом. Евангелист Иоанн объяснил это, когда сказал, что сперва Бог возлюбил нас, а уж лотом мы возлюбили Его. В царстве любви мы начинаем принимать намного раньше, чем научимся отдавать. Нужно почувствовать, что тебя любят, иначе не полюбишь сам. Бог создал нас всех. Именно этому учит нас Иисус прежде чем научить чему-то еще. Он обращается к бедным, к самым слабым, самым малым и несчастным — к тому бедному, маленькому, страдающему человеку, который заключен в каждом из нас. Вот оно, самое глубокое и важное открытие Ковчега. Мы говорим здесь на языке сердца, мы постигаем сердца, и оказывается, что сердце способно вступить в очень глубокие и важные отношения с Богом, и нужно особенно подготовиться в школе бедняков Божьих, чтобы создать и сохранить эти отношения.


С самого начала мы понимали, что у Ковчега — два полюса притяжения. С одной стороны, он старается помочь умственно отсталым людям найти свое место в мире. Ради этого он, по мере сил, укрепляет отношения с властями и всеми институтами общества. Но от других заведений нас отличает второй, и более важный полюс — сосредоточенность на жизни сердца, не только на его чувствительности и расположенности, но на самом сердце как тайне личности. Ведь мы знаем, что с той минуты, как Спаситель пришел на землю, сердце человека призвано вступить в прямые отношения с Ним.


Поскольку каждый призван вступить в прямые отношения с Богом, каждый, в том числе и ущербный, наделен ни с чем не сравнимой ценностью, сохраняя то измерение, которое принято называть «внутренним человеком». Сердце развивается и расцветает не в условных, общественных, даже межчеловеческих отношениях, но сокровенном и прямом общении с Богом любви.


С точки зрения общества, даже с точки зрения семьи, Ковчег бросает истинный вызов. С точки зрения христианской веры и надежды, Ковчег можно назвать истинной тайной, поскольку добродетели сердца умственно отсталых людей могут быть больше, чем у «нормальных». Именно они, умственно отсталые, открывают нам те сущностные ценности, которые заключены в каждом человеке, и, собственно говоря, держат все творение.


Драгоценная жемчужина


Они действительно больны, мы не вправе об этом забывать. Но очевидный изъян может быть для нас знаком, точнее — знамением сокровенного клада, тех способностей и добродетелей, которые можно оживить, лишь познавая Бога любви. Эти способности, конечно, есть и у здоровых людей, но больные могут просто стать их воплощением. Да, в «нормальных» эти способности есть, но до них гораздо труднее добраться, они перепутаны с ценностями разума и общественной жизни, пусть даже и направленными ко благу. Только в святых дар божественной жизни сияет видимым, очищенным пламенем.


Мы можем рассчитывать только на внешние приметы, и такой приметой становится для нас поведение наших больных. Мы ищем воду с лозой в руке: когда лоза оживает, мы скажем: «Где-то рядом вода, она здесь»,— хотя не видим источника. Наши больные указывают нам на ту жемчужину, которую мы всю жизнь пытаемся отыскать.


Однако мы должны различать природные сокровища, на которые указывает нам лоза, и сокровища сердца. «Жемчужина» не дается нам изначально, она скрывается среди самых глубинных наших способностей и возможностей, пока Иисус не коснется нашего сердца и не создаст его вновь. В сущности, нельзя и говорить о «сердце», если мы не имеем в виду, что оно беседует с Богом и Бог беседует с ним. И пророки Ветхого Завета и поэты могли указать нам источник сердца разве что в туманных намеках. Глубинные способности сердца обнаруживаются только тогда, когда Святой Дух призовет их. Он не представит их нашему разуму или воображению, но оживит в нас, даст испытать их, почувствовать, пережить.


Этим отличается мистическая жизнь от жизни духовной. К примеру, я не смогу объяснить, почему любовь к Распятию изгонит страх и печаль. Святой Иоанн Креста пытался выразить это в своей замечательной поэме; однако, если Святой Дух не научит нас любить Христа Распятого, мы не сумеем обнаружить сокровище, которое скрыто в Кресте. Тут умственно отсталые люди могут стать нашими наставниками, а мы — их смиренными учениками. Недуг, как и бедность, как и слезы — знак блаженства. Конечно, сам по себе недуг не сделает человека счастливым; но он может подготовить к тому, чтобы человек стал ребенком, которого любит Бог любви.


Дары Божьи, не человеческие


Умственно отсталые люди не могут быть благополучными в мирском смысле слова. Мы стараемся обратить их надежды не к тому счастью, которое дает человеку жизнь в обществе, даже не к семейному счастью. Казалось бы, надо помочь им как можно дольше оставаться в своей семье, которая может быть самой лучшей средой для их развития,— но и у даров, которыми может наделить семья, есть предел. Мы знаем, как многие из этих людей страдают от того, что не могут вступить в брак. Они наделены естественным стремлением иметь детей, но если мы будем подкладывать им в постель кукол, они не станут от этого счастливыми. Обманывая их, мы не наделяем их никакими дарами, мы превращаем их жизнь в бред, в призрачную игру, воплощая идеал переживших свою славу римлян — «Хлеба и зрелищ!»


Умственно отсталые люди должны кому-то отдать свое сердце, вручить свою жизнь, только тогда они будут поистине счастливы. Мы сумеем им помочь, если поможем развить их веру, надежду, любовь к Иисусу и Марии, поддержим их, чтобы они всегда ощущали и осуществляли эту любовь. Например, наши «монголоиды» обычно очень страдают, но это необходимо для их развития. Не надо отвлекать их игрушками и погремушками — они будут счастливы, когда поймут, что могут помочь своим близким молитвой и маленькими жертвами.


Умственно отсталые люди уже по своей обделенности обретают реальные дары, те блаженства, о которых говорил Иисус, но дары эти исходят от Бога, не от человека. Человеческое общество не может их дать, и цивилизация не даст, и культура, даже семья, ведь семья живет нормальной жизнью. Дары просияют только в свете, исходящем из сердец Иисуса и Марии, в общении с Ними через Святого Духа. Ковчег может соединить в себе все блаженства; мы убеждены, что в сердце каждого человека есть та внутренняя сила, которая откроет ему путь не к земному счастью, а к подлинному Божьему блаженству, которое мы можем вкусить уже на земле с тех пор как на ней жил Иисус.


Иисус и Мария открывают тайну сердца


Даров сердца, истинной мудрости сердца, проясненной, оправданной, как бы упорядоченной, не могло быть, когда Иисус еще не пришел на землю и вместе с Марией не начал жизнь, по всем условиям и обстоятельствам соответствовавшую нашей, человеческой. Иисус и Мария дали нам образец для всей нашей жизни. Пророки Ветхого Завета могут служить нам примером, но лишь отчасти, лишь на время. Облекшись плотью во чреве Марии, Иисус дал новую ценность всему человечеству, Он совершенно обновил отношения Бога со Своим сознанием. Иисус не выбирал Себе особый путь; Он жил, как живут самые бедные самые малые, самые несчастные.


В миг Благовещения Иисус облекся всей полнотой человеческой, Мария — всей полнотой жизни Божьей, и это открыто всем нам, ибо все мы призваны, хотя бы в редкие минуты испытаний, хотя бы под самый земной конец, разделить те лишения и страдания, которые дадут нам вкусить от евангельских блаженств.


Иисус не просто Бог, близкий каждому из нас и раздающий сокровища Своего сердца всем, кто достаточно беден, чтобы их принять. Он пожелал создать Церковь, которая была бы не только Его мистическим телом, но и семьей, городом, народом. Он создал Церковь, чтобы дать нам очевидные средства к пробуждению сердца: таинства (в особенности евхаристию), живое Слово, общение с папой и епископами. Эти средства прежде всего предназначены самым бедным, самым униженным — тем, чья жизнь больше всего похожа на ту, которую избрали Он Сам и Его Матерь; тем, кого недуг вынуждает выбрать уединенную и тяжкую жизнь.


В Церкви, обновленной семье, в странствующем народе Божьем бедняки должны занять первое место. Таинства обращены прямо к их сердцам. Чтобы принять их, человеку не нужен ни сильно развитый интеллект, ни чувство прекрасного; нужна только любовь. Но это должна быть подлинная любовь — не склонность, не чувствительность, не обычная приязнь. Святой Дух должен очистить, укрепить, утвердить эту любовь. Он дает нашим сердцам мудрость — не благоразумие, не возвышенную способность к созерцанию, но самый глубокий, самый личностный дар подлинного общения с Богом, соприкосновения личности с Личностью. Человек и становится личностью через отношения с Богом. Любовь эта опирается не на расплывчатое чувство, но на прочную основу, на все, что есть в нас лучшего, составляя наше «я», наше сердце. Мы можем отдавать другим эту любовь, даже не называя ее любовью.


Вот почему евхаристия, важнейшее таинство, с самого начала занимает в Ковчеге центральное место. Поразительно, как самые бедные, самые убогие воспринимают это таинство с той самой минуты, как приобщатся к нему. Среди них есть лишенные речи, не способные воспринимать слова, которые к ним обращены, и вот им-то Бог отдает Себя полностью. Тот, кто причащается вместе с ними, избавляется от малейшего сомнения; мы вместе переживаем реальное присутствие Бога. Они не могли бы общаться с другими людьми, они страшно искалечены, но именно рядом с ними — в их беспомощной, прозрачной, излучающей свет любви — и можно пережить присутствие Божие.


В наше время, в нашем мире социально и физических неприспособленных людей стало гораздо больше. Сколько бы мы ни проповедовали, сатане нередко удается утвердить первенство силы, и для наших больных остается все меньше места. Но мы уверены, что еще многое могут сделать причастники, которые ищут поддержки у Иисуса и у Марии и следуют примеру их жизни. Эти люди не только помолятся за страдающих от тяжкого недуга, они помогут развиться тем способностям, той благодати, которая заключена в сердце наших больных.


Поговорим о тайне сердца, которую открыли нам Иисус и Мария. От их жизни исходит свет, их пример свидетельствует нам, что люди, которые способны обрести смысл своего существования только в жизни сердца (причем эта жизнь скрыта от всех глаз), уже в силу своего недуга наделены особой благодатью, особой любовью Бога. В них мы находим евангельские блаженства, но говорить об этом можем лишь по-детски, невнятно лепеча, ибо прикасаемся к слишком глубоким тайнам, которые увидит только наша вера, но не разум.


Тайна Благовещения


В день Благовещения Творец неба и земли отдал нам Своего Сына, Слово, Которым все стало, Которое вечно было и будет Его единственным и вечным Сыном. Слово, одно из Лиц Троицы, воплотилось Духом Святым в лоне Марии, в ее чреве, и стало Сыном Человеческим. Иисус оставался Словом и Сыном Божьим, но Он принял нашу, человеческую природу со всеми ее свойствами и особенностями. Он добровольно сделался нашим Спасителем и сознательно вручил Себя Марии, стал ее любимым Сыном. С человеческой точки зрения, еще Он не мог владеть Своим разумом, порождать и развивать мысли. Но у Него было и божественное зрение, и человеческое осязание, как у всех младенцев. Свою телесную жизнь Он начал с жизни сердца, и Его человеческое тело, конечно, было гораздо чувствительней, чем тела других людей. Божественное зрение вливалось прямо в сердце, просвещая и научая Его.


Недавние исследования внутриутробных младенцев, скажем открытия доктора Лежена, особенно потрясают нас, когда мы думаем о тайне Воплощения. Сердце крошечного человека можно разглядеть с помощью приборов уже на семнадцатый день от зачатия и можно заметить, как оно бьется. На двадцать восьмой день можно различить и сосчитать толчки крови, у крошечного зародыша есть собственная жизнь, сосредоточенная в его крови и сердце, и в этом смысле совершенно независимая от жизни его матери. Мы должны помнить, что Иисус при этом сохранял связь и с Отцом. Пий XII напомнил, как безрассудно отрицать эту связь. Иисус пришел принести Себя в жертву, это могло совершиться только сознательно, причем сознанием должна была быть наделена и Его человеческая природа. В миг Благовещения Ангел определяет Иисуса как личность уже и тем, что называет Его по имени. Иисус вручает Себя Марии как Личность. По самому смыслу своих слов Матерь Божия хочет, чтобы уже в этот миг Воплощенный Сын хранил в Себе образ Отца.


Конечно, то, что Иисус уже тогда хранил память об Отце и Его образ — великая тайна, но если богословы и библеисты сомневаются в ней, они не могут сказать, когда же пробуждается в Иисусе сознание Своей Божественности — в час Рождества, в двенадцать лет, на Фаворе, на кресте, в час Воскресения? В любом случае христианская вера лишается главного своего основания.


Поклоняться сердцу Иисусову возможно только в том случае, если ты сознаешь, что уже в миг зачатия Иисус сохранял эту память, этот Образ. Бог хранил эту тайну вплоть до нынешней эпохи и открыл ее нам только теперь — не для того ли, чтобы охранить тайну зачатия и беременности все девять месяцев, когда мать вынашивает свое дитя? Любовь к Святому сердцу научит нас и тому, что вместе с божественным зрением у Иисуса было — уже телесно — необычайное осязание, превосходящее все человеческие способности. Через него Он с самого начала ощущал и мистическое присутствие Своего Отца и Его союз с миром. В Иисусе, в крошечном зародыше человека, первое физическое ощущение соединялось с мистическим откровением, и мистическое знание, как и физическое, в такой полноте недоступно никому другому.


Мистическое знание Младенца Иисуса


Иисус, единственный из всех детей человеческих, был наделен сознанием уже в миг зачатия. В лоне Марии Он мог видеть, как созидается Его Тело. Только Он, из всех людей, мог свободно осознавать Свою жизнь в материнском чреве. Сознание это не было рациональным, или умозрительным, или практическим, оно не касалось ни разума, ни духа, оно принадлежало только сердцу. Один Иисус полно и сущностно постиг, почему из всех органов человеческого тела первым развивается сердце, и как в сердце зародыша жизнь его соединяется с жизнью матери.


Надо добавить, что только Иисус из всех детей человеческих жил личностной и сознательной жизнью уже во чреве матери, а потому только Он мог Самим Собой преобразить и ее. Все мы знаем, что каждый человеческий зародыш уже по самому зачатию и наружно, и внутренне меняет облик своей матери, но Иисус полностью преобразил Марию, сообщив ей присутствие Бога. Я говорю именно о преображении, о сущностном изменении, подобном тому, которое происходит в пресуществлении: после слов, произнесенных священнослужителем, обычный кусочек хлеба, глоток обычного вина становятся Телом и Кровью Христовыми. Такое же чудесное превращение совершил Младенец Иисус и с телом Своей Матери, и это затронуло не только ее телесную природу. Это касалось духа, вернее сердца, и было Любовью.


Конечно, пока Мария носила в себе совсем еще маленького Иисуса, они не могли разговаривать в полном смысле этого слова, но могли общаться необычайным образом, и божественным и человеческим. Самое тесное единение выражается прежде всего в молчании, а потом уж в словах. Мы понимаем, как сильна дружба, когда замечаем, что нам не надо слов. Тем более это верно, когда речь идет о союзе, заключаемом с Богом и в Боге. Благодать устанавливает единение, превосходящее все слова, ибо она полна Любви.


Любовь, питавшая Младенца Иисуса, не была ни идеей, ни рациональным построением, ни образом, она сводилась к самому простому, самому скудному, самому смиренному из всех пяти чувств. Но нет и не было более глубокого, более тесного общения, чем общение между Матерью, представляющей все человечество, и ее Сыном, ее Богом. Прежде чем Он открылся Марии словом, жестом, хотя бы взглядом, Иисус открылся ей, отдав ей Свое сердце. Он сделал то, что может сделать и самый жалкий из наших бедняков, чья жизнь, по всей видимости, сводится к растительному существованию, что может сделать умирающий, не способный даже причаститься. Мы все, пусть в последний миг нашей жизни, когда уже не способны говорить или пошевелить пальцем, поймем полную беззащитность Младенца, зачатого в миг Благовещения. Значит, мы можем совсем отдать наше сердце, а Святой Дух — во всей полноте вручит Себя нам.


Первые из мистических даров, особенно дар тишины сердечной, помогают понять, что и у наших больных, у самых убогих, у умирающих есть все необходимое для прямых отношений с Богом. Мало того, недуг создает совсем уж благоприятные условия для того союза с Богом, который описал святой Иоанн Креста, когда говорил, что восприятие, память, воля отсекаются и остается лишь «соприкосновение сущностей», основа благодати.


Единственное физическое свойство, которое тут необходимо, это осязание, а оно есть у всех, даже у самых обделенных. Само убожество, сама нищета помогут принять дар Божий — такие люди слабы, они противятся любви. Чтобы принять Божью любовь, нужно смирение, нужна кротость; тогда мы не помешаем Ему любить нас. Если мы захотим любить на наш манер, мы будем великодушны и щедры, но это человеческая, а не Божественная любовь. Только Святой Дух научит нас подлинной любви, научит смирению, чтобы мы согласились и приняли, что Бог любит нас ради нас самих, а не за работу, которую мы можем исполнить, и не за дела, которые мы сделали, хотя бы и для Него.


Именно это помогает мне общаться с таким множеством людей, страдающих тяжелейшим недугом. Сущность человека, средоточие благодати так проста, так убога, что любая мать, ожидающая ребенка, может прекрасно понять ее, и каждый больной, каждый умственно обделенный человек может открыть ее в себе. Старик начинает жить одним лишь сердцем, когда его жизнь соприкасается с вечностью, и Бог призывает его пожертвовать всем, обратиться только к Нему.


Прикосновение и язык сердца


Бог дал людям три языка, три способа общаться друг с другом. Мы можем общаться с помощью разума, его категорий и законов; можем — с помощью духа, можем, наконец, с помощью сердца и его знаков. Воплотившись, Иисус научил нас, что Он вполне откроет нам Отца и Святого Духа только на языке сердца. Ни один ветхозаветный пророк не мог открыть нам тайну Святой Троицы, потому что говорить о ней можно только в любви. Язык любви, только язык любви нужен для того, чтобы уже на этой земле мы напрямую узнали Лица Святой Троицы и поняли самую сущность Воплощения.


Язык сердца отличается от других языков тем, что в него входит не только словесный контакт, но и соприкосновение сердец, полное соприкосновение личностей. Я могу преподавать математику, могу пользоваться даже языком духа, создавать произведение искусства, не соприкасаясь сердцем с учениками или с теми, к кому обращено мое творчество. Когда же речь идет о языке сердца, личности просто должны соприкоснуться; лучший, самый очевидный пример — отношения младенца и его матери. Подумайте, как страдал Иисус во время Своей проповеди, когда Он, обнажая самые глубокие тайны Своего сердца, говорил, например, что мы будем есть Его Тело, пить Его Кровь,— и все считали эти слова жестокими, грубыми, неприемлемыми... Он говорил с нами языком сердца, а чтобы понять этот язык, надо полюбить, и даже когда поймешь, нужно, чтобы любовь была сильнее понимания. Язык этот требует прежде всего полного соприкосновения личностей.


В нашей таинственной духовной жизни мы узнаем на собственном опыте: когда наше сердце совсем изменяется, мы иначе смотрим и на других людей. Когда мы приближаемся к благодати Божьей, мы можем увидеть другого человека и сразу понять, как и отчего он страдает; мы видим его уже не так, как прежде, понимаем его не так, как прежде... Многое можно понять, только полюбив человека, и это вовсе не будет чем-то «субъективным» — мы увидим истину, реальность, но более точно, ибо сумеем разглядеть какой-нибудь важный признак, прежде казавшийся незначительным.


Это относится и к зрению и к слуху, особенно же — к самым простым чувствам, обонянию, осязанию, вкусу. Обоняние играет важную роль в жизни младенца — кажется, он прежде всего отличает свою мать по запаху. Постепенно мы начинаем понимать, как важно чувство прикосновения. Святой Фома Аквинский повторил за Аристотелем, что самое удивительное в теле человека — это сама его плоть. В теле «немая материя» соединяется с разумом; как указывает Фома, у каждого человека — свой собственный разум, различия разумов зависят от различия тел, от их большей или меньшей чувствительности. К этому надо добавить и то, что открыл святой Иоанн Креста, и новейшие открытия науки, но в любом случае это верно не только по отношению к разуму, но особенно по отношению к сердцу. Есть тела, есть сердца, которые особенно глубоко раскрываются Духу Святому.


Поскольку мы верим, что для подлинной любви необходимо физическое прикосновение, и поскольку в нем должны участвовать не только внутренние, но и пять «внешних» чувств, самым важным становится осязание. Пока мать носит младенца, как Мария носила Иисуса после Благовещения, ее зрению еще нечем насладиться, как и всем другим чувствам, остается только самое смиренное — осязание, прикосновение, чувство физического контакта. Прикосновение таинственнее всех ощущений человека, оно связано и с внешним и с внутренним восприятием. Мы считаем тяжело больным того, кто лишен «внутреннего осязания», благодаря которому мы изнутри осязаем свое тело и оно не кажется нам камнем или деревом.


Для философов, в частности для Аристотеля, осязание было самым первичным чувством, а самым благородным, самым совершенным считалось зрение. Зрение ставилось превыше слуха хотя бы потому, что человек может видеть звезды, но не может их услышать. Воплощение это изменило, поскольку Слово Божие прошло через все то, через что проходит самый маленький из детей человеческих. Нам известно, что младенец, еще до рождения, может слышать мать, хотя еще не видит. Но тем важнее осязание. Многие философы не признают, что мы рождаемся с какими-то изначальными идеями, запечатленными в душе, но все они вынуждены согласиться, что у крошечного, новорожденного ребенка уже есть чувства, укоренившиеся в его теле и соответствующие тому, как он был зачат и выношен своей матерью. Поэтому осязание должно занять более важное место, чем даже слух. Оно позволяет Богу любви и милосердия тронуть сердце человека; его одного достаточно, чтобы сделать человека «тварью Божьей».


Не через умозрительные рассуждения приближаемся мы к Богу, но через трепетную близость сердца, через осязаемую благодать покоя и присутствия Божия, которую способны ощутить самые простые, неискушенные, даже обделенные разумом люди. Это божественное знание помогает нам избежать соблазна и посрамления — мы видим, как легко отверженные, нищие, малые принимают Святого Духа, и говорим себе, что мир Божий устроен совсем не так, как внушает нам статистика, социальные исследования и журналистские сенсации. Мы постараемся увидеть мир глазами сердца, в свете любви Иисуса и Марии и тайн Розария.


Невозможно постичь тайну умственно отсталого человека, если не обратиться к его внутренней жизни. Наружно она выразит себя лишь неявными, малопонятными знаками. Мы должны объяснить ему его же тайну жестом, словом — так, чтобы он понял нас и смог нам ответить. Тогда мы поймем, что такие, как он, наделены особой благодатью. Они соединены с тайной Пречистых сердец, но не могут выразить это словами, тем более — понять разумом и объяснить хотя бы намеком, хотя бы знаком.


С точки зрения Бога


Таким людям, как и всем остальным, Бог даровал душу, то есть — возможность жить одному только человеку свойственной жизнью. Как разъяснил уже святой Фома, Бог сразу дает телу его предрасположение и назначение. Мы знаем, что Бог творит только в любви. Этот мужчина, эта женщина сотворены Богом — значит, как бы они ни были умственно или физически обделены, Он предназначил их жить в любви, мы можем уверенно сказать, что Он сразу дал все, что для этого необходимо. Каждый человек может исполнить свое предназначение — стать любимым сыном или любимой дочерью Бога.


Когда мы видим существа, которым Бог не дал никаких средств, чтобы утвердиться в общественной жизни,— ни разума, ни воли, ни способности что-то понять "или что-то сделать; когда мы видим обделенных, которые стали для семьи не радостью, но обузой, не должны ли мы припомнить, что Господь хранит их для Себя, и жизнь их отмечена всеми блаженствами Нового Завета?


Помня о том, что Бог творит только в любви и со времен Воплощения даже последствия греха приводят лишь к возрастанию любви между Богом и человеком, а страдание растворяется в ней, мы можем сказать одно: «Как же сильно Он любит этих людей!» Я вижу убогих калек, которые не могут не только рисовать, но даже говорить, и знаю, что Бог любит каждого из них иначе, чем другого, как отдельную и уникальную личность. Бог присутствовал в миг их зачатия и в миг их рождения, у Него есть замысел, который особым образом реализуется в этих людях. В час их крещения, в час конфирмации и причастия Он дает им особую благодать — ведь все их предназначение сводится только к тому, чтобы жить любовью!


Когда мы пытаемся понять, каким может быть призвание этих людей с точки зрения Бога, каков смысл их жизни, мы видим, что все события в ней должны служить развитию сердца, способного воспринять любовь и полюбить. Мы наблюдаем это во множестве малых примет и наконец говорим: «Кажется, Господь призвал их разделить с Ним какую-то непостижимую для нас тайну». Особенно глубоко мы понимаем это, когда думаем о жизни Святого Семейства, и понимаем, какой уединенной, бедной и тихой она была.


Поэтому надо глубоко почитать наших бедняков, так глубоко, чтобы не поддаться, например, тем, кто верит в перевоплощение. Они скажут: «Да, позаботимся об убогих, ведь в следующем воплощении они могут стать великими гениями, в них будущее человечества». А христианин, верующий в Воплощение, возразит: «Со времен Благой Вести эти люди не будущее человечества, они — надежда настоящего». Важно то, что Бог любит их именно сейчас; это и реалистичней и существенней.


Каждому из нас нужно помнить об этой любви, когда нас настигает несчастье, старость, болезнь. Даже если мы родились физически и умственно здоровыми, мы хорошо знаем, что почти все мы доживем до старости, бедное наше тело будет действовать все хуже, от духа останутся лохмотья. Стоит только на минутку призадуматься, и мы это поймем. Но с тех пор как Иисус и Мария указали нам путь, старость и смерть освещены новым светом.


Новый свет должны мы увидеть и в жизни умственно отсталых, особенно — в жизни тех, кто таким родился. Они станут для нас самыми очевидными знамениями присутствия Божия, тем более, что они, как правило, смиренны и кротки, словно от природы соединяют в себе евангельские блаженства. Их крики, их слезы, их огорчения еще более внятные знаки: они же призывают Агнца, Который взял на Себя и искупил все грехи мира! Живя с людьми, пораженными тяжелым умственным недугом, мы каждый день все лучше постигаем, какую тайну заключает их сердце, какие сокровища скрыты в нем — можно о них догадываться, но они превосходят все, что в состоянии понять разум. Нам остается повторять, что в слабых, убогих, ненужных обществу существах — великое сокровище и великая тайна.


Развитие науки и медицины постоянно умножает число «отсталых», а жить им в строго расчерченном и жестко управляемом мире все труднее. По замыслу Бога, Который величайшее зло и величайшее страдание обращает в еще более великое благо, они, по всей видимости, призваны сыграть очень важную роль, особенно — теперь. Они помогают спасти мир, сохранить ему Божью любовь — ведь для этого нужно, чтобы Он по-прежнему встречал здесь, у нас, истинно бедные сердца, которым Он мог бы отдать Себя без остатка.


Уже в Ветхом Завете Бог готов пощадить город, если найдет в нем хоть несколько праведников. Люди, живущие одним только сердцем,— громоотводы для гнева Божьего или, если хотите, те каналы, по которым Его любовь еще может излиться в наш мир.


В конце XX века люди только тем и заняты, что отворачиваются от любящего Отца и наши бедняки становятся главными свидетелями бесконечной, бескорыстной, свободной любви, в которой – смысл и цель мироздания.


Заповеди блаженств


Иисус сообщил заповеди блаженств в самом начале Своего апостольского служения. «Увидев народ, Он взошел на гору». Он говорил и видел народы всех стран и всех времен. Блаженства, о которых Он сказал, можно рассматривать с самых разных точек зрения: с точки зрения тех, кто жил до Иисуса, то есть пророков и мудрецов; с точки зрения земной жизни Его Самого и Девы Марии; наконец, с точки зрения тех людей, которых Он призвал следовать за Собой и которые с помощью Духа Святого следуют и будут следовать за Ним, пока длится история мира и Церкви.


Проповедь о блаженствах свела воедино самое глубокое из того, что говорили пророки. Иисус особенно четко показал мессианскую сторону Ветхого Завета, Он повторил то, что провозгласили пророки и люди, вдохновленные Богом,провозгласили, но не прожили, или прожили неполно, не воплощая этих знаний в подлинную духовность.


С другой стороны, проповедь о блаженствахта путеводная нить, которую Иисус вручил Своим ученикам, чтобы они могли постичь всю Его жизнь, все Его пророчество и обрести Его Дух. Но самые близкие, апостолы, поняли Его только наполовину, если вообще поняли. Только Мария жила рядом с Ним в истинном духе блаженств, ибо в миг Благовещения Святой Дух занял все ее сердце.


Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное


Блаженство нищеты — истинная тайна, которую поможет разрешить только Дух Святой.


Иисус был беден. Он, Сын Бога Всемогущего, родился от Марии самым малым, самым бедным из детей человеческих; и свободно, добровольно пожелал дать нам образец величайшей бедности, величайшего самоотречения, чтобы мы научились быть теми «бедняками Божьими», о которых уже говорит Ветхий Завет. Придя на землю, Он явил и воплотил ту великую бедность, которую мы должны постичь, — бедность того, кто ищет одного лишь сокровища, близости к Своему Господу, любовного союза с Отцом, Сыном и Духом Святым.


Того, кто полагается на богатства, дарованные ему природой, семьей, культурой или положением в обществе, нельзя причислить к беднякам Божьим. Сколько раз в Евангелии Иисус настаивает на бедности! Он показывает нам, что бедность — это отказ от денег, от удобств, от материальных богатств, от всего искусственного, что так ценят в нынешнем мире. Это уже нелегко. Особенно сильно притягивают деньги, они очень опасны. Чем больше их у человека, тем больше ему нужно. Деньги особенно соблазнительны, ибо кажется, что купить можно почти все. Вот почему к ним нередко привязываются больше, чем к чему бы то ни было; они дают нам ощущение силы и безопасности.


Но дело не только в деньгах. Память и воображение тоже бывает богатством! Собственно говоря, богатство все, что занимает наше сердце, мешая ему откликнуться на зов Божий. Истинно беден тот, кто, крестившись Духом Святым, понял, что Тот хочет занять все его сердце. А Святой Дух — это Дар, Он не может стать собственностью! Мы никогда не скажем: «Вот, Он мой». Истинная любовь тоже не может быть собственнической, она чужда собственности. Только Бог есть любовь, и в этом — Его великая тайна.


Наше «я» все время хочет чем-нибудь завладеть. Как бы ни стремились мы следовать за Иисусом и отдать все, мы постоянно пытаемся какую-нибудь малость удержать для себя. Это очень плохо для религиозной жизни. Как мало истинных учеников Иисуса, в самом деле отдающих все, не оставляющих себе даже капельку свободного, своего времени! Один чересчур заботится о своей семье, другой погружен в занятия, третий создал себе еще какого-нибудь маленького идола. Но еще больше всего каждый держится за свое «я» — за свои взгляды, за свой образ мыслей, на самом же деле — за свои грехи и слабости, ибо только они принадлежат действительно нам. Вот почему та бедность, которой требует от нас Иисус, это ведь прежде всего отречение от грехов. Она — и самая трудная. Слишком часто мы так и остаемся при своих грехах и муках, потому что не верим толком, что Иисус может нас освободить от этого бремени.


Чтобы сердце всецело преисполнилось Духа Святого, нужно, чтобы оно стало совершенно нищим, лишенным всего, открытым, готовым услышать зов. Есть богатства, безвредные для духа или разума, но чтобы сердце стало свободным, нужна совершенная бедность. Вспомним, что сказал святой Иоанн Креста: чтобы удержать голубку, не нужна ни клетка, ни грубая веревка, достаточно тоненькой ниточки, чтобы она не улетела. Как много таких нитей, невидимых, но очень прочных! Малейшая привязанность, почти незаметная, не позволяет нам открыться Царству Небесному.


Нелегко прийти к такой бедности. Бедность — дар Господень, и мы должны постоянно просить о нем. Надо просить Святого Духа, чтобы Он сделал нас Своими бедняками. Когда мы не знаем, о чем просить в молитве, попросим о бедности! Каждый раз, когда мы видим, что можем привязаться к какой-нибудь вещи, кротко и терпеливо попросим Бога, чтобы Он избавил нас от этой привязанности. Когда мы общаемся с бедными в материальном, экономическом смысле слова, научимся у них, в той мере, в какой они беднее нас. «Бедные — учители наши», — сказал святой Викентий де Поль. Благодаря им мы понимаем, что Царство Божие принадлежит бедным, ибо они легко и естественно принимают Евангелие, их дух уже беден. В самых бедных, самых беззащитных, самых малых открывается нам Иисус.


Однако надо помнить, что блаженство — не в самой бедности, а в открывающемся за ней Царствии Небесном. Некоторые превращают саму бедность в свое сокровище, свое богатство. Вспомним, что говорил апостол Павел: «И если я раздам все имение мое... а любви не имею — нет мне в том никакой пользы»(1 Кор.13: 3). Любовь к Богу — вот Царство в сердце нищего, если он преуспевает в этой любви, становясь все меньше, все слабее и беднее.


Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю


Бедность — это только начало блаженств. Она особым образом связана с верой, это — блаженство обнаженных сердец, готовых принять дар Божий. Блаженство кротости связано с надеждой. Кроток тот, кто признает свою слабость, сохраняя в сердце великую надежду, помнит о своей немощи, о своем бессилии, о положенном ему пределе. Надежда превращает нашу слабость в особый опыт: мы знаем, что нам самим не избавиться от нее, и мы глубже понимаем, что Христос — наш Спаситель. Так в самой глубине сердца зарождается кротость. Она — источник и плод надежды.


Блаженство бедности противостоит нашему собственническому «я», блаженство кротости противостоит «я» властному. Мало отказаться от богатства, от денег; надо отказаться и от собственной воли, от вкрадчивого, порой — неуловимого стремления властвовать, командовать, подчинять, навязывать свое.


Кротость нелегка в любом возрасте. Взгляните на ребенка, который едва начал ходить — как он любит утверждать себя! Жажда независимости развивается в нас с первыми проблесками памяти и воображения, тогда же проявляется и агрессивность. Кротость — дар Божий, природа никого не делает кротким. От природы человек бывает мягкотелым, вялым, неустойчивым или твердым, решительным, свирепым. Но та агрессивность есть в каждом из нас, и пока мы не одарены надеждой, пока наше «я» не укрощено, она в нас господствует — ведь Христа в нас нет, и Дух Святой оставляет место для нашего животного начала. В конце XX века у нас на Западе все способствует агрессивности. Современный мир ужасно агрессивен, и у агрессии много форм — она выражается и в жестокости и в подавленности. Уже святой Фома Аквинский говорил, что страх — обратная сторона агрессивности. Кроткие не боятся. Страх и агрессия толкают нас к бунтарству, насилию, войнам.


Кротость ребенка важна в отрочестве. Неслучайно таинство конфирмации, совершаемое на заре юности, включает миропомазание! Миро напоминает нам не только о силе атлетов, натиравшихся растительным маслом, но и о той мягкости, которая необходима юным, чтобы не поддаться бунту, мятежу, унынию и тоске.


Необходима кротость и взрослому, иначе он не справится со своими обязанностями. Чем больше возлагает на нас Бог, чем больше требует от нас, тем необходимей нам кротость. Мы должны быть служителями, а не господами, смиренными служителями, чувствующими, как они слабы, а не гордящимися тем, сколько они сделали.


Наверное, важнее всего это блаженство в старости. С возрастом, с усталостью растет и раздражительность, искушений очень много. Все нас раздражает! Вот почему кроткая старость так прекрасна. Это особое расположение духа, когда человек умеет отказаться от действий, но сохранить любовь. Тут нужна выдержка, даже усилия. Это совсем не пассивность, не обреченность.


Будем же просить Бога о даре кротости, понимая, что и физическая слабость и плохое здоровье могут стать блаженством, если мы обопремся на Христа. Кроткие противостоят сильным и жестоким, черствым и беспощадным. Кротость убережет нас и от уныния и от эйфории, она — тот царский путь, который мы обретем в самих себе, если Святой Дух нас наставит.


Одна из самых удивительных фраз Христа относится именно к этому блаженству: «Научитесь у Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем». Он не сказал: «...ибо Я беден» или «...ибо Я милосерден», но «...кроток и смирен сердцем». Это очень важно! Он хотел показать нам, что мы не можем обрести это блаженство сами, но можем получить от Него.


Тогда мы поймем вторую часть заповеди: «ибо они наследуют землю». Земля — это прежде всего та маленькая территория, которая зовется нашей личностью, когда Святой Дух всю ее пронизал и наполнил Собой. Земля — и пресвятое тело Христово и земля обетованная. Лучше всего мы научимся кротости, если научимся любить Иисуса в евхаристии, сердцем принимать Его сердце. Евхаристия — то самое таинство, которое дает нам Христа, а с ним — и кротость.


Святой Франциск Сальский, великий учитель кротости, говорил, что в ней три измерения: если мы кротки по отношению к Богу, мы не мешаем Ему проникнуть в нас; потом, когда Он сообщит нам Свою кротость, она может обратиться на нас самих; и наконец — на наших ближних. К этому святой Франциск Сальский добавляет: «Лучше проглотить муху с молоком, чем с уксусом». Именно так «наследуют землю».


Блаженны плачущие, ибо они утешатся


В трех первых блаженствах отражается новый дух, дарованный нам Духом Святым — они противостоят нашему «я». У всех нас есть свое «я», и когда мы думаем, что его нет, это значит, что оно затаилось, сила его велика. Наше «я» не любит страдать, оно любит удовольствия. Взгляните на маленького ребенка: если он не научится жертвовать, если каждый раз, как он заплачет, ему будут давать конфетку, лишь бы он успокоился, он очень скоро избалуется, ему каждую минуту нужно будет какое-нибудь удовольствие — и немедленно, без задержки. Нередко мы на всю жизнь остаемся таким вот балованным ребенком. Есть подростки, есть взрослые, которым не хватает зрелости, ибо они не терпят малейшего страдания, малейшего противодействия! А сколько стариков просто хнычущие дети!


Блаженство слез добавляет еще один дар к кротости и бедности. Если человеку не пришлось страдать, если все было так, как он хочет, он может быть нищим и кротким, но не научится плакать. Христос говорил о блаженстве слез, потому что каждому необходимо укротить свое «я», свой строптивый дух. Слезы смывают это «я» — наши мнения и идеи, наши взгляды и желания, весь этот хрупкий внутренний мир, который мы таим в себе. Сердце не очистится, пока Сам Господь не коснется его слезами и болью, а иначе мы не сможем соединиться с Иисусом, с Его пронзенным сердцем.


Но, как и в случае с бедностью, здесь тоже надо рассмотреть и вторую часть заповеди: плачущие блаженны, ибо они утешатся; ибо слезы соединят наше сердце с сердцем Христа; ибо станут знаком и образом Святого Духа, вселяющегося в нас.


Плакать мы можем в сердце, можем — и просто плакать, лить слезы. Ничего дурного здесь нет. Не надо сдерживаться. Чаще всего слезы нам на пользу, они смягчают сердце, приготавливают его. Это — одна из его тайн: оно гораздо больше связано с телом, чем дух и разум. Если сердце не знает слез, оно черствеет. Уже в Ветхом Завете Господь обещал вынуть из нас сердце каменное и дать нам сердце из плоти (Иез.3:26). Но не стоит и любоваться собой, услаждаться своим плачем — пусть слезы текут сами по себе, не надо подпитывать этот плач воспоминаниями или воображением. Слезы — первый шаг к блаженству, но только тогда, когда мы обратимся к Духу Святому, Утешителю. Какое имя!


Это блаженство не даст нам жаловаться ни на сами слезы, ни на печаль, на самое тяжкое в нашем страдании. Плача, мы учимся отвращаться от себя и доверять Святому Духу, Который должен быть единственным нашим Утешителем. Как хорошо в одиночестве, в печали обратиться к Утешителю! Он умеет ответить на такую молитву. Это и в самом деле блаженство, великая радость — призвать в скорби Утешителя, ибо только Он сможет нас утешить. Хорошо знать, что есть печали, которые лишь Он поймет и успокоит, особенно — те, которые порождены нашим грехом. Не надо удивляться, что, чем больше благой Господь отдает Себя нам, тем больше мы ощущаем свои грехи и слабости, и тем сильней мы страдаем. Но в этом — наше блаженство, ведь мы чувствуем участливую нежность Святого Духа.


Блаженны алчущие и жаждущие правды,

ибо они насытятся


Четвертая заповедь блаженств показывает нам еще один путь, на котором наше сердце может уподобиться сердцу Иисуса. «Жажду!» — сказал Иисус на кресте и призвал нас следовать за Ним, чтобы в нас обновилась Его жажда.

Жажда мучительней, чем даже голод. С первого дня своей жизни младенец хочет пить и до последнего мига жаждет умирающий. Жажда, как и голод, — глубокий символ того вечного стремления, которое Господь вложил в нас и которое никогда не позволит нам удовлетвориться и насытиться. Сытые прокляты; мы очень хорошо понимаем это, когда обращаемся к самому духу «Magnificat»: сытые и богатые не смогут ничего принять, потому что они ни о чем не просят, им ничего не нужно. А вот у бедных и у изголодавшихся сердца открыты...


Даже физический голод и жажда — признак здоровья, а уж тем более — голод и жажда духовные! Но о какой жажде, о каком голоде говорил Иисус? Он говорит об алчущих правды, то есть не людской справедливости, а Божьей. Этот голод и эта жажда не мятежны, и в них нет заложничества. Тот, кто испытывает их, просто очень хочет, чтобы мир был таким, каким Господь сотворил его — чтобы все было на месте, ничто не нарушало гармонии, которую замыслил любящий Бог. А больше всего они хотят увидеть, как Его воля сбывается во всем, прославляется Его имя, наступает Его Царствие. Они хотят восславить Отца, а именно этого пылко хотел Иисус.


Чтобы обрести это блаженство, не будем сытыми, не будем потребителями, которые ищут все новых удовольствий. Если мы алчем и жаждем, сердца наши открыты. Но физических лишений мало. Мы должны лишиться и внутренних гарантий, нашей уверенности, чтобы на самом деле узнать ту жажду, которая снедала Иисуса, когда Он хотел исполнить волю Отца. Слово «правда» очень весомо, оно требует свершения. Доброй воли, благих пожеланий тут не хватит, не хватит и мечтаний, воздыханий, идей... Те, кто обрел это блаженство, знают, что благодать Божия, любовь Божия еще не принесла всех своих плодов в их сердце. Они стремятся всецело выполнить волю Бога и в самих себе, и в других.


Эта заповедь требует, чтобы наше сердце было сильным — не «властным», наша воля и так ожесточает нас, а сильным в любви. Когда мы жаждем правды, вся наша агрессивность обволакивается любовью и так объединяет эту грубую силу с нашей способностью к сочувствию. Только Дух Святой — Сам, лично может даровать нам это блаженство. В определенном смысле это блаженство больше, чем другие, требует, чтобы мы познали Бесконечную Любовь; поняли, что Бог уже любит нас, а потому ждет и от нас истинной любви к Себе и к другим.


Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут


Сердце ученика Христова должно быть бедным, быть кротким, умягченным слезами, возжаждавшим правды

Божьей. Но эти заповеди блаженства не исчерпаны. В нашей, человеческой, жизни удивительно то, что мы должны отречься от всех наших достижений, ибо Господь судит нас не по тому, в чем мы преуспели, а по самым глубоким и тайным стремлениям нашего сердца, но в то же время мы должны что-то делать, что-то совершить. Мы не можем удовлетвориться добрыми намерениями. Мы должны жить реальной жизнью, принимая все ее опасности и труды. Делать необходимо. «Блаженны милостивые»,— сказал нам Иисус, и еще Он сказал: «Блаженны миротворцы». Вот они, главные обязанности христианина.


Если мы хотим следовать за Ним, Иисус потребует, чтобы мы, как и Он, действительно сочувствовали и сострадали нашим братьям. Мы должны совершенно отречься от себя и поспешить на помощь тому, кто беднее, меньше нас. Так узнаем мы и милосердие Божие к нам самим. Иисус обещал нам, что мы заслужим прощение Отца в той мере, в какой научимся прощать,— «какою мерою мерите, такою и вам будут мерить».


Милосердие неотделимо от прощения. Милосердие требует от нас, чтобы мы не сосредоточивались на одной справедливости, а посочувствовали тем, кто не сумел быть вполне справедливым к нам; чтобы мы видели, как он убог и жалок, как ему плохо. Все блаженства устремлены к истинной цели, все они требуют от нас христианских добродетелей — веры, надежды и любви.


Как важно блаженство милосердия в братской жизни! Без него просто не исполнишь новых слов Христа. Проявить его можно по-разному — каждый раз, когда мы заметим, что кто-то печален, а кто-то на самом деле попал в беду, достаточно одного жеста, а то и улыбки, капельки внимания, доброго слова или хотя бы вида, не говорящего о презрении. Сколько пользы все это приносит! А доступно — каждому. Есть люди, которые просто сочатся добродетелью, они все делают хорошо, но сосредоточены на себе, и не хватает им как раз милости. А бывает и так, что человек неловок и грешен, но умеет делать все эти малые дела, чувствует чужую беду, ведь он сам несчастен. Вот такие люди живут блаженством милости.


Милосердие и милость не имеют ничего общего с той мирской жалостью, в которой нет уважения к несчастному. Подлинное милосердие нежно, деликатно, смиренно, оно умеет вернуть человеку уважение к себе и не унижает, а возвышает.


Но для этого нужно, чтобы Святой Дух внушил нам истинное сочувствие, которое исходит из самого сердца Иисусова. Если предоставить нас самим себе, мы не умеем жить в любви. Иисус ясно говорит нам: «Если мы любим тех, которые нас любят, в чем наша заслуга?» Настоящую милость не отпугнет ни черствость, ни даже злоба того несчастного, к которому она обращена. Если вы улыбнулись кому-то, а он не ответил на вашу улыбку, что с того! Вы ведь делаете это для Иисуса, а не ради вымученной благодарности. А Небесный Отец вознаградит вас. «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут».


Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят


Чистое сердце — это свободное сердце, не омраченное, тем более — не извращенное. Оно не знает уклончивости и двусмысленности; в нем есть прямота, но есть и пламя. Чистое сердце прозрачно, как у ребенка, но оно уже не наивно. Как и все блаженства, блаженство чистоты сердечной дает только Бог. Сами по себе мы не сможем сделать наше сердце чистым и даже не сумеем понять наше бессилие, если Дух Святой его не откроет.


Себялюбие — не любовь; точно так же и сердце, обращенное только к себе, трясущееся над «своим», не бывает добрым и чистым. Словом, чистое сердце — такое, как у Христа; оно учится той любви, которой Он ждет от него.


Когда мы обращаемся к Иисусу, Он отвращает нас от самих себя, открывает наше сердце другим. Иисус совсем не хочет разлучить нас с нашими братьями, Он еще крепче привязывает нас к ним. Без Его помощи мы так или иначе заняты собой и других воспринимаем через себя. Только Он может дать нам блаженство чистого сердца, чтобы мы видели или любили наших братьев так, как любит их Он.


Чистое сердце очень емко, оно может принять самых несчастных, самых уязвленных людей. Чужое страдание его не затягивает, хотя оно очень заразно; оно их просто понимает. Чтобы помочь человеку в беде, надо забыть свое собственное горе, а оно не пройдет, если не растворится в большей любви и большей надежде. Для этого нужно чистое сердце, способное не думать о себе, даже когда ему плохо. Страдание замыкает нас в себе, и нужно, чтобы Господь изнутри дал нам Свою любовь; только тогда мы сможем, несмотря на свои страдания, обратиться к тому, кто тоже страдает. Вот что такое чистое сердце — оно забывает о себе и может по-настоящему помочь другому.


Чистое сердце всегда готово отдать себя, оно всегда открыто. Значит, что его очень легко ранить. Сердце, полное любви, не охраняет себя, оно не трясется над своим спокойствием, ссылаясь на то, «что мир и люди так плохи...». Чистое сердце способно соединиться с пронзенным сердцем Иисуса, ибо его пронзило и милосердие.


Теперь мы поймем вторую часть этой заповеди: когда сердце чисто, оно может увидеть Бога. Бога видят по-разному. Мы можем видеть Бога в наших ближних и в том покое, который Он нам дает, даже в страданиях, которые соединяют нас с пронзенным сердцем Иисусовым. В каждом событии, в каждой минуте мы можем видеть отражение воли Божией. Чистое сердце не затемнено себялюбием, ничто не препятствует его любви к Богу и к ближним.


Но для этого надо иметь другие блаженства. Для чистоты сердца мало бедности, чтобы стать чистым, сердце должно сгореть в пламени сердца Иисусова. Этого не будет, если нет нищеты духа, нет очищения слезами, страданием, жаждой и голодом. Чистое сердце раскрывается Духу Святому. Сердце — глубина и средоточие человеческой личности, мы сохраняем в себе сердце ребенка, оно и дает нам то внутреннее пространство, в которое войдет Дух Святой. Чтобы Он мог в нас войти, сердце надо очистить и освободить от всего. В евангельском смысле чистое сердце — это сердце, в котором обитает Дух Святой, как обитает Он в непорочном сердце Марии. Чтобы Он мог поселиться в нас, бедных грешниках, нужно сперва пройти через остальные блаженства.


Блаженны миротворцы,

ибо они будут наречены сынами Божиими


Это блаженство почти завершает тот список, который Иисус дал Своим ученикам в Нагорной проповеди, это — как бы последний плод. Чтобы поистине устанавливать мир, нужно нищее и кроткое сердце; нужно узнать и слезы и утешения Духа Святого; нужно взалкать правды — и не потерять милости; наконец, нужно, чтобы было чистым сердце. Мы не сможем стать миротворцами, пока наше сердце не обретет всего этого; а если обретет, наш мир станет подлинно миром Божьим. «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам»,— сказал Иисус в последней беседе с учениками накануне Пасхи. «Не так, как мир дает, Я даю вам»,— добавил Он. Иисус называет миром не то, что называют миром люди, Он говорит не о спокойствии. Он купил для нас мир кровью Своей крестной муки, и этот мир мы призваны сохранять и творить.


Не стоит удивляться, что от природы мы столь мало способны ощутить мир в самих себе, а тем более дать его другим. Подлинный мир — дар Божий, плод Святого Духа. Вот почему прежде чем мирить других, надо просто обратиться к Иисусу и постоянно просить Его, чтобы Он даровал мир нашей душе. Разлад в ней прекратится, и она будет сиять миром. Когда мы, общаясь с нашими собратьями, чувствуем в себе дух противоречия, обратимся к Иисусу: если Он пожелает, Он сделает нас смиренными орудиями Своего мира, порой — незаметно для нас самих.


Итак, прежде всего мир должен быть в нас. Он — не просто какой-то внешний порядок. Очень часто бывает и так, что безупречное с виду устроение прикрывает неправду и страшные муки. Возьмем психиатрические больницы, где с виду все спокойно и отлично налажено, а каждое сердце в разладе и тоске. Встречаются и люди, вроде бы очень спокойные, не выпускающие наружу свою злобу, но рядом с ними совсем не спокойно. А другие просто излучают мир. В Ковчеге мы чувствуем это, общаясь с теми «бедняками», которых так любит Иисус; все наши служители скажут вам, что все — совсем иначе, если с нами наши убогие братья. Достаточно одного «бедняка», которого все любят, чтобы в Ковчеге воцарился мир. Тут и поймешь, почему Иисус сказал: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими». Бедняк, сияющий миром,— как бы Иисусово таинство.


Но нельзя забывать и о том, что эта заповедь требует от нас и каких-то действий. Иисус просит нас совершать много раз в день «дела мира». Конечно, очень легко, когда рассердишься, сказать: «Такой уж у меня характер, ничего не могу с собой поделать!» Одним-единственным словом мы способны нарушить мир, подбросить уголек... Вспомним, что говорит святой Иаков о человеческом языке! Постараемся же его «укротить», как говорит апостол, чтобы из наших уст исходили только мирные слова, слова благоволения и благословения.


Любое движение нашей души можно обратить к примирению. Каждый человек доброй воли старается смягчить чужую несправедливость в большом и в малом. Все мы знаем, что без этого мира не будет. Но истинный мир нуждается не в одной справедливости, ему нужна любовь. Последние папы, озирая весь наш мир взглядом доброго пастыря, призывают строить цивилизацию любви. Но мы знаем, что предоставленные одним человеческим возможностям, мы не сумеем создать ее и сохранить, потому что каждый человек стремится к бесконечному. Вот почему лучшие из миротворцев те, кто молится за братьев. По образу Сына они вступаются за всех, оставаясь светочами любви и мира в нашем злом и темном мире.


В заповеди миротворцев есть и практическая сторона, которая касается любого из нас. Источник мира — прощение. Сердце, не умеющее прощать или просить прощения, не может обрести мир. Каждый раз, когда мы тревожимся, беспокоимся, волнуемся, мы должны быстро заглянуть в свою совесть. Прощение избавит нас от досады, от желания свести счеты, от злобы, ярости, от любого напряжения. Если человек понимает, что его будут любить, несмотря на его слабости и грехи, то он живет в мире. Это плоды отпущения грехов. Кроме того, прощая, мы лучше всего докажем свою любовь ближним. Вот как легче и вернее всего стать миротворцем. Даже если мы страдаем, если мы обижены, любовь превозможет все, и вслед за Иисусом мы наречемся сынами Божиими.


Блаженны изгнанные за правду,

ибо их есть Царство Небесное


«Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня; радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас».


Последнее из блаженств, о котором мы тоже не должны забывать, потому что о нем Иисус говорил больше, чем о других,— блаженство гонимых. Именно его Он обещал тем, кто захочет всецело следовать Ему. Это блаженство, завершающее и увенчивающее «список», придает полноту остальным. Оно — как бы новое посвящение, новая жертва Богу.


Конечно, мы не должны умышленно навлекать на себя страдания, скорби, обиды, клевету или преследование. Но когда Бог посылает их нам, нужно принять их «в радости и веселье», потому что они — несомненный знак Его особой любви к нам. Все святые прошли через это, и преследование, которому они подвергались, помогло им возрасти в любви к Богу. Если же вас не преследуют, если все, что вы делаете, нравится, если со всех сторон вас хвалят, Иисус говорит ясно: «Горе вам!» Значит, вы полны мирского духа, а не духа Христова.


Преследование бывает разное. Есть кровавые гонения, которые знали уже первые христиане с самого начала благовествования. Есть преследования помягче, их довелось испытать многим. Гонители поняли, что «лучше не плодить мучеников», и они уничтожают людей, отнимая у них достоинство и свободу, заточая их в тюрьмы и психиатрические лечебницы, как в некоторых странах Восточной Европы. Да мало ли способов!.. И не заходя так далеко, подумаем, сколько народу поистине травят на работе или там, где они живут, «за имя Иисусово».


Сам Иисус различал как бы две степени гонений. Людей преследуют «за правду», так бывало во все времена. Правители мира сего гонят тех честных и бескорыстных людей, которые вступаются за бедных, беспомощных, угнетенных. Но с тех пор как Иисус возвестил нам, что мы призваны стать возлюбленными детьми Отца, мы узнали иной род гонений, гонение «за имя Христово». Людей преследуют за то, что они хотят открыто и полно следовать Христу. Такое гонение можно навлечь на себя даже в христианском обществе. Если человек хочет творить одну только волю Божию, он непременно натолкнется на непонимание и даже на вражду окружающих, среди которых могут оказаться и самые близкие ему люди. Не стоит удивляться, надо сохранять любовь и надежду. Отец наш это допускает ради нашей святости, чтобы мы уже здесь начали жизнь вечную, уже вошли в Его Царствие, как вошла Мария, когда свершилось Благовещение.


Блаженство гонения больше, чем все остальные вместе взятые, позволяет нашему сердцу принять участие в той страшной битве, которую Бог ведет с сатаной, в которой бесконечная Любовь противостоит силам зла. Надо помнить и о тех искушениях, которым может подвергнуть нас дьявол. Он всегда преследует друзей Божьих, и чем больше мы приближаемся к Богу, тем больше опасность со стороны бесов. Конечно, после Воскресения сатана уже не правит этим миром. Он побежден, он никогда уже не сможет восстановить свое царство, но еще не сложил оружие. Можно сказать, что он ведет партизанскую войну, очень злобно, хитро, лживо действуя в великой битве, которая будет все жарче до того часа, когда Иисус придет во славе.


Сатана преследует нас все яростней, потому что с каждым днем все полнее раскрывается тайна Иисуса и Его Церкви. Вот сатана и спешит объединить под знаменами насилия и лжи всех тех, кто отозвался на искушения мира и готов способствовать ему в деле неправды. Сам он пытается проникнуть в монастыри, в христианские общины, чтобы изнутри разрушить Церковь Божию. Он не сумел уловить Марию здесь, на земле — смирение и простая жизнь надежно охраняли ее — и теперь пытается отыграться на самых жалких и самых слабых из ее детей. Посвящая ей тело и душу, мы должны бдить и быть готовыми к самым изощренным преследованиям.


Но не бойтесь! Не будем забывать, что гонение — это блаженство! Не будем предаваться унынию, страху, бессилию. Дух Иисусов наполнит наше сердце и, как сказал апостол Павел, мы будем «преизобиловать радостью при всей скорби нашей».


Гонение обращается для нас в блаженство, если мы примем его спокойно и кротко, если в нашем сердце не будет места ничему, кроме прощения гонителей, за которых мы должны молиться, которых должны любить не ханжески, а искренно. Конечно, дьявол — враг, его мы всегда должны считать врагом, а к человеку, пусть самому дурному и злобному, мы должны относиться с любовью и кротостью как ученики Христовы. Христос просит нас страдать, терпеть, всегда прощать, любить врагов, стараться обратить их, видя все, что есть в них хорошего, и принося свои муки в жертву за них. Так ученик Христа уподобится своему Учителю.


Кто из нас, христиан, осмелится сказать, что он осуществил или хотя бы полностью понял все заповеди блаженства? Все мы чувствуем, как нужен нам Наставник, Который не только провозгласил бы с горы заповеди блаженств, но и был смиренным и кротким, сошел с небес, чтобы жить среди нас в юдоли слез. Своим Рождеством в нищих яслях Вифлеема, смиренной жизнью в Назарете, всеми унижениями апостольской жизни Иисус и есть этот кроткий, смиренный Учитель, близкий Друг, Который разделяет с бедняками их жизнь, слезы, их несчастья и самоотречение.


Сын Божий сделался Сыном Человеческим, имея в Себе всю полноту Духа Святого, и потому в Своей личной, конкретной жизни явил нам новый образец этих блаженств, более простой и более славный. Он прибавил к ним новый оттенок смирения и самоуничижения, и они стали поистине божественными, ибо с той поры на них запечатлен образ Бога любвиОтца, Сына и Святого Духа. Стали они и более человечными, ибо Он так и жил, как Сын Человеческий, Сын Своей Матери Марии, скрыто и скорбно.


С тех пор в блаженствах нет той героической ноты, которая слышится у пророков, когда пророческий дар и совершаемые ими чудеса разлучали их с семьей и со своим народом. Появились смирение и нежность семейной любви, которая царила в Святом Семействе, а служение Иисуса связало их и с братской жизнью. Блаженстваэто драгоценный ключ, едва различимая филигрань, которая помогает нам открыть тайну любви в жизни Иисуса и следовать за Ним в разные периоды Его жизни, постигая ту связь, которая соединяет жизнь Младенца, а потомОтрока, проведенную рядом с Марией и Иосифом, с той, которой жил Он Сам вместе с учениками, и которая завершилась тайной Страстей и Распятия.


Через Розарий, школу Иисуса и Марии, Дух Святой вводит нас в самую суть блаженств. Чтобы прожить их во всей полноте, многозначности и единстве, источником и целью их должны быть радостные и скорбные тайны, пережитые Иисусом и Марией. Восемь блаженствэто и восемь духовных путей, восемь путей надежды и веры, но источник у всех один«единое сердце Иисуса и Марии», как сказал святой Иоанн Эд. В единстве двух человеческих сердец, пронизанных Духом Святым, Иисус и Мария воплотили совершенство всех восьми блаженств.


Мы призваны постичь и прожить эту тайну. Заповеди блаженствэто карта духа, которую Иисус оставил Своей Церкви. Этопутеводитель, который поможет добраться отсюда до святости. Этоновый путь, путь веры и надежды, на котором нас вдохновляет, оберегает и привлекает к себе новая Любовь, Дух Святой. В Лурде Мария сказала маленькой Бернадетте: «Я не обещаю тебе, что ты будешь счастлива в этом мире, но в том миребудешь». Мать и наставница указала нам пути, которые ведут к небесному счастью; конечно, оно может начаться на земле, в личном союзе с Иисусом, но главноев ночи веры, в надежде без надежды, в страдании, которое мы предлагаем в жертву любви.


Блаженствадар Божий, но этот дар требует и от нас ответного действия, налагает обязательства. Мы

не можем жить в них без Духа Святого. Но Иисус заверил нас: «Когда Дух Святой будет вам дан, дела, которые творю Я, и вы сотворите». Кто хочет быть учеником Иисуса, Его служителем, должен сказать, как сказала Мария, услышав Благую Весть: «Да будет мне по слову Твоему», «Да будет нам по слову Нагорной проповеди».


Блаженны нищие духом (умственно отсталый — любимец Святого Духа)


Людям умственно отсталым, которых Христос любит особой любовью по причине самой их нищеты, нужны истинно духовные наставники, апостолы. Этих сострадательных и милосердных учителей должна особенно привлекать тайна сокровенной жизни Иисуса Христа и Святого Семейства.


Психология умственно отсталого


Умственно отсталый не остается ребенком. Достигнув психологически возраста подростка, он особенно остро сознает свои недостатки, а потому — именно в этом возрасте его надо поручить специальным наставникам. Но они не могут быть простыми «техниками» или врачами, они должны стать настоящими духовными отцами и братьями, которые могли бы и во «внеурочное время» защищать, поддерживать юного человека, когда он повзрослеет и еще острее ощутит, что ему чего-то недостает.


Именно тогда умственно отсталому понадобится прежде всего духовная семья, которая — всегда и навсегда — была бы для него и семьей, и школой, и родным селеньем,

хотя бы бедной деревней, где общественная жизнь замедленна, но все же есть, где он непосредственно и просто соприкасается с природой и занимается несложной работой, связующей его с жизнью растений и животных.


Умственно отсталому человеку не присущи ни доверчивость и радость ребенка, ни живость юноши. Когда он вырастет, станет взрослым, у него возникнут взрослые потребности и взрослое чувство справедливости, только в душе у него царят сумятица и разлад. Чтобы понять психологию умственно отсталого, нужно увидеть, что он тоже жаждет правды, которую должно хоть как-то удовлетворить современное общество; если же ее не удовлетворят, он впадет в скорбь и в отчаяние, а то и вообще захочет исчезнуть, как хочет всякий неприспособленный человек. Находим мы у него и три духовные потребности нормального человека, которые он по своей ущербности не может удовлетворить собственными силами и потому легко сочтет себя жертвой несправедливости.


ТРИ ГЛАВНЫЕ ПОТРЕБНОСТИ ЧЕЛОВЕКА


Попытаемся для начала выделить три главные потребности, присущие человеку и отличающие его от животного. Корнями они уходят в его глубинные и духовные чувства. Эти три потребности рождаются в разные годы жизни, и взрослый человек считает, что их требует естественная справедливость, которую общество должно удовлетворить.


Детство


Человеку в первую очередь необходима среда, в которую он мог бы вписаться и гармонично сочетаться с ней как сознательная и любящая часть целого, которое для него — не только извне, но и внутри, в духе и чувствах, словно он пропитался ими. Среда, по определению, и внутри и снаружи; она наполовину духовна, наполовину — материальна. Это не просто рамка, которая важна лишь для разума; это среда соприродная нам, она сама собою воздействует на наши глубинные чувства.


Семейную общность, которая сохраняет человека и защищает, дают живые традиции. А оживить их и одухотворить способна только вера, и она же дает им прочность, ту основу, благодаря которой они могут сохраняться, несмотря на развитие критического разума.


Когда мы веруем, мы видим в Боге — Отца, а мироздание для нас — то, что Отец сотворил для Своих детей. Поэтому мы глубоко ощущаем гармонию между макрокосмом и микрокосмом, то есть — человеком. Благодаря вере мы признаем былых учителей представителями Бога, у которых есть нравственный авторитет, хотя и нет никакой власти. Мы любим их, и отношения наши зиждятся на доверии.


Потребность в прочной вере и добрых, истинных традициях появляется у человека первой. Детство должно проходить под знаком веры. Чтобы человек стал уравновешенным и был в ладу с прошлым человечества и с самыми глубокими законами природы, прежде всего надо воспитывать в нем веру.


Человек — не только разумное животное, но и животное религиозное, это важнее. Он способен и истинно и глубоко верить, другими словами — вера его сознательна и духовно пережита. Ему не дано создать себя самому, только осмысливая и размышляя,— его воспитывает и формирует человеческое сообщество, и он живет среди людей. Именно поэтому он способен и верить и доверять. Вера и доверие в нем глубже и первичнее рефлексии; благодаря им он не замыкается в себе, а может жить в ладу с другими людьми и с природой.


Юность


Однако с юностью появляется новый набор потребностей. Теперь человеку нужно стать неотъемлемой частью своей среды, таким ее членом, который становится все заметнее и растет в обычном, земном смысле этого слова. Он пробует быть в некоторой мере свободным по отношению к группе и в деятельности своей и в выборе, по крайней мере — в выборе направления, который он совершает впервые. Ему уже мало повторять и воспроизводить то, что сказали и сделали старшие, ему надо самому попытать удачу, действовать по своей воле, а не по чьей-то подсказке, а может — делать все лучше, чем те, большие. По крайней мере, он пытается сделать лучше.


Подростку нужны вдвойне и прогресс и свобода. Свободу и возможности роста он познает на опыте — и в труде (умственном, ручном, художественном), и в игре или организованном досуге.


Потребность в свободе и в прогрессе естественно обращает его к будущему. Теперь он по-новому понимает, на что он способен, то есть — каков его нереализованный потенциал.


Таким образом, подросток или юноша прежде всего надеется, он устремлен в будущее. Чтобы он, особенно в наше время, не взбунтовался, нужно углубить его веру — тогда природные силы устремятся вверх, за пределы естества, и станут способствовать христианской добродетели надежды.


Естественная надежда и надежда христианская


Надо хорошо понять разницу между нашей естественной надеждой и надеждой христианской. По самой природе человек чувствует в себе силу, благодаря которой он свободно действует и постоянно стремится вперед. Завоевать свободу и идти вперед — вот, собственно, цель его надежды.


Сперва он надеется на себя — и по логике размышлений и по чисто практической надобности. Потом присоединяется надежда на общее дело, основанное на солидарности. Но без надежды на себя нельзя надеяться на другого.


Вот оно, коренное различие веры и надежды. Вера приводит нас в естественную гармонию со всем, что есть. А надежда зиждется на том, что мы ощущаем в себе; на том, из-за чего нам хочется все превзойти, по крайней мере — в том отлаженном, стабильном виде, в каком оно было.


Христианская надежда, которая уходит корнями в веру, дает религии новое измерение: Бог отныне не только Создатель и конечная цель, которой нужно достигнуть через посредство природы и тех, кто ее представляет, но Брат и Друг. Он склоняется к нам, к самому заветному в нас, чтобы лично показать ту особую цель, которую Он уготовил именно мне, и дать нам силы, благодаря которым мы сможем приближаться к Нему, полагаясь на Его благодать.


Христианская надежда дает нам религию, личную по самой своей сути, и заключается она в прямом общении с Богом. Благодаря ей мы понимаем, что наша, моя цель — за пределами природы и человеческого сообщества, где мы родились и растем. Сначала такая надежда помогает нам опереться на Бога, на Божью помощь, потом — на Божьи орудия (то есть — наших отцов и братьев по вере) и наконец — на наши собственные силы и нашу добрую волю.


Конечно, надежда эта сразу обращает нас к Богу, но обращает и к нашим братьям — орудиям, которые Он обещал и даровал нам, прежде чем мы сосредоточимся на самих себе. Благодаря ей мы обретаем личную, внутреннюю религию, которая тем не менее остается общей и не препятствует дружеству по самой воле Божьей и той сверхъестественной любви, на которой она стоит.


Когда юный человек выбирает себе профессию и готовится к ней, христианское домостроительство предлагает ему два пути — обычный путь и путь евангельских заповедей.


В первом случае христианская надежда просто смягчит и укрепит ту человеческую надежду, которую он питает, ощущая, сколько в нем сил. Во втором случае надежда станет мерилом жизни. Основанием ее будут Божье милосердие и дарованная Им сила, которая тут же пойдет на милосердие к ближним.


Зрелость


Наконец в зрелом возрасте человек испытывает необходимость придать конкретную, реальную цельность своей жизни, действенно себя осуществляя. Он уже не хочет к чему-то готовиться, жить в неосуществленной потенции. Он ищет, где бы осуществить себя как можно полнее. Это — возраст свершений, когда мы используем свои силы и радуемся им.


Конечно, такой набор потребностей не изгонит все другие, но он их отодвинет в обыденное или подспудное сознание. Непосредственное же сознание взрослого человека всегда направлено на нынешние дела, которых требуют от него профессия и положение в семье. Он — отец, а не ребенок, который смотрит в прошлое, или юноша, который живет сегодняшним, настоящим. Непосредственное его сознание взрослого уже не под знаком веры или надежды, оно — под знаком справедливости, ее незамедлительных требований, ее обязанностей и прав.


Сознание взрослого человека в нормальном случае определяется четырьмя основными добродетелями. По своему положению он должен быть воздержанным и мужественным, чтобы умерять похоти, сопротивляться страху перед борьбой и выполнять долг по отношению к своей семье и стране. Но эти две добродетели — частные, они не могут стать целью жизни. А вот справедливость и благоразумие — добродетели всеобщие — должны окрасить всю психику взрослого человека.


Однако, чтобы человек этот не стал черствым, его детскую и юношескую религиозность должно углубить дарованное свыше милосердие. Тогда справедливость в нем утоньшится, одухотворится и станет милосердной.


Как мы видим, психика ребенка озарена верой, у юноши ее питает надежда, земная надежда, которую, при некотором усилии, можно поднять ввысь при помощи надежды христианской; взрослым же человеком от природы не движут милосердие и любовь.


Ребенок от природы религиозен. Юноша, осознающий свою силу и те возможности, которые дает ему независимость, рискует пережить религиозный кризис. Преодолев же его, уже в зрелом возрасте он рискует забыть на время о религии, позволяя овладеть собой неотложным требованиям справедливости.


Чаще всего на закате зрелости, когда человек уж слишком подчинится требованиям семейной и общественной жизни, он снова возвращается к Богу. Испытания, болезни, возраст помогают ему отрешиться от мира, чтобы обратиться к своему Создателю, Который становится тогда высшей, а там — и единственной надеждой.


Религиозное воспитание в разные годы жизни


Как мы видим, религиозное воспитание необходимо во всяком возрасте, но воспитатели нужны разные: то более деятельные, то более созерцательные, то богатые человеческой культурой, то — духовной, Божественной жизнью.


Взрослому человеку обычно нужен священник, который знал бы, как сложна жизнь и чего требуют от нее благоразумие и справедливость. Ему нужен умный священник, разбирающийся в гуманитарных науках и в хитросплетениях человеческой жизни, который мог бы дать совет, когда совесть ставит вопросы и в деловой, и в семейной жизни.


Юноше нужен прежде всего священник пылкий и ревностный, который, однако, был бы достаточно деятельным и живым, чтобы привлечь его и подарить ему идеал, соответствующий его возрасту.


Ребенок нуждается в духовном человеке, который стал бы для него и отцом, и матерью. Старику тоже нужен священник духовный, но к тому же и очень добрый и очень, очень созерцательный.


То, что мы сказали о старике, относится и к калеке, тем более — к умственно отсталому. И те и другие особенно нуждаются в воспитании, но получить его могут только от созерцательных людей.


В чем нуждается умственно отсталый человек


Когда умственно отсталый становится взрослым, он существенно отличается от ребенка или юноши, ведь глубинная жизнь чувств с ее чаяниями и нуждами не осталась прежней. Коротко говоря, у него стремления и потребности взрослого, но нет тех движущих сил, которые позволили бы ему осуществить свои замыслы, нет и разума, и воображения, чтобы выразить их другим и даже уяснить для себя. Чаяния и нужды так и остаются в нем, без склада и лада, а это приводит к психологическому неравновесию, к которому он и так предрасположен негармоничным физическим развитием.


Развитие чувств у нормального человека


Чтобы понять психологию умственно отсталого и помочь ему найти здесь, на земле, свое место в обществе, нужно понять, что чувства человека развиваются в соответствии с возрастом.


В юности появляются новые свойства чувств, а у взрослого человека самая потребность в справедливости рождается из новых, связанных с чувствами стремлений. Взрослый ощущает конечное, совершенное, индивидуальное как нечто целое, и это лежит в основе его новой потребности.


Подростку нужны школа или новая среда, где он трудится и учится, равно как и новая среда, где он играет и проводит досуг. Там он чувствует, что хотя бы освободился от семейной опеки и, благодаря более широкому братству и более свободной, а потому более глубокой дружбе, учится быть свободным человеком. Так он начинает осознавать себя не просто живым существом, которое надо сберечь, а личностью, предназначенной для свободы и развития.


Взрослый человек, кроме всего прочего, понимает, что свобода как таковая — не конечная цель, а состояние или особый образ жизни, образ действий, способствующий другим, более существенным целям, которые придают существованию истинный смысл.


Взрослый отличается от ребенка и от юноши тем, что он хочет не только сохранить свою жизнь и не только развиваться ради самого себя, но использовать свои силы на пользу другим.


В эту фазу жизни входят два возраста.

В зрелом возрасте, когда человек ощущает свои силы, он тратит их на дела, которые приносят ему наиболее полную отдачу. Если он что-то дает другим, он получает за это награду, ибо в творческом труде есть глубокая жизненная радость (так бывает всегда, когда ты выражаешь себя в деятельности); мало того, он получает награду и от семьи и от общества, его хвалят и благодарят, ведь все это происходит добровольно, среди свободных людей, способных к истинной дружбе.


Потом, с наступлением старости, телесные и умственные силы угасают, и человек должен доказать свое бескорыстие, умея сознательно, по доброй воле, удалиться, чтобы дети его и ученики смогли отделиться от него, оставить им свое наследство, а самому заранее приобщиться к вечности.


Своей самоотверженной и терпеливой жизнью он дает другим пример веры и надежды на запредельную цель, которая осуществится уже не здесь, хотя нет другой цели, которая смогла бы объяснить и объединить разные возрасты и разные положения в человеческом обществе,— удовлетворяя жажду справедливости, которая есть у каждого человека и которую невозможно до конца утолить на этом свете.


Беда умственно отсталых


Человек с физическими или умственными недостатками, как и всякий другой, испытывает эту жажду справедливости, то есть стремится удовлетворить три чисто человеческих потребности, которые ему подсказывает некий духовный инстинкт, благодаря которому мы по самим своим чувствам отличаемся от животных. Но за годы юности он не может приобрести физические, психические и умственные силы, которые дали бы ему в собственном труде или хотя бы в спортивных играх осуществить себя как творческая и свободная личность. Вот в чем беда, вот в чем трагедия его жизни.


Главное же, такой человек не может придать этим силам ту крепость и то равновесие, которые позволили бы ему упорядочить свою жизнь, чтобы жениться и работать так, как работают взрослые люди. Чувства есть и у него, он хочет, чтобы у его жизни была цель, но ему не хватает словесного и двигательного запаса, без которых нельзя упражнять разум, чтобы эту цель осуществить.


Когда он становится взрослым, он тоже становится другим. Его глубинные чувства, самая глубина его жизни, соединенная по сути своей с духовными возможностями, которые и делают его человеком, в какой-то мере развились и дали ему те же естественные стремления, что и у нормального юноши и взрослого, но не дали возможности нормально их воплотить, и даже словесно выразить, что все-таки помогло бы лучше понять их и обдумать, общаясь с другими людьми. Стремления эти слитны и нечетки, в такой неясной форме, однако, проявляются вполне отчетливо — в грусти и отчаянии, усталости и страдании, которых мы в таком виде не обнаружим у ребенка.


В чертах лица, в его выражении, в неудачных жестах умственно отсталого мы видим что-то старческое, а не детское. Правда же, он — словно маленький старик, которому пришлось отказаться от самых заветных своих желаний при первой же попытке воплотить их и даже правильно и связно высказать? Кажется, что крайние возрастные точки совпали и в его психике, и в его поведении, так что он не узнал двух возрастов-посредников — нормальной юности и зрелости.


В какой среде нуждается умственно отсталый


Семьи по плоти, нормальной среды ребенка, мало для умственно отсталого, он не разовьет там все, что может. С другой стороны, школа, а тем более — город с нормальной трудовой атмосферой, слишком сложны для него, они могут его раздавить, он замкнется, а не разовьется и не раскроется. Так, может быть, только религиозная семья[2] или орден, учитывающий все это, ответят всем требованиям и восполнят то, чего недостает умственно отсталому? Ему недостаточно семьи по плоти. Он нуждается в духовной семье, которая станет для него и семьей, и школой, и городом, столь нужными ему.


Такая школа и такой город не предназначены, в сущности, для того, чтобы развивать разум с помощью разумности и свободной воли. Они прямо, почти естественно развивают всю личность — и дух и тело — при помощи теологических добродетелей (это — вера, надежда и любовь), даров Святого Духа и дел благочестия и милосердия.


Сверхъестественное — это не сверхразум или сверхволя, которые сделали бы из нас сверхчеловека, каким понимал его Ницше. Благодать укореняется в нашей природе не на уровне разума, а глубже — там, где нематериальные способности и способности восприятия объединяются в спонтанных, конкретных действиях, которые диктует нам не разум, но дух и сердце в паскалевском, а точнее, библейском смысле этих слов.


Самой своей целью и подходящим образом действий теологические добродетели полагают не отвлеченную или искусственную деятельность, а конкретную и соприродную себе. Таким образом, сверхъестественное укореняется в нас на уровне тех глубинных чаяний, которые обычно сохраняются и у людей отсталых.


Три уровня благодатной жизни


Само домостроительство такой жизни предполагает, что она может развиваться в нас тремя путями, на трех различных уровнях.


Есть обычный путь: жизнь в благодати, следуя течению возраста, одухотворяет его, не изменяя обычной человеческой психики и довольствуясь тем, что дает нашим поступкам и действиям новые исходные принципы и новую конечную цель. Духовное воспитание осуществляют разум и та человеческая помощь, которая с ним сообразуется (всевозможные установления, законы и т. д.).


Есть духовный путь евангельских заповедей: жизнь в благодати внутренне, через психику, направляет наши юные жизненные силы прямо к сверхъестественной цели. Тот, кто следует евангельским заповедям, навсегда сохранит душу юноши, воина, путника. Только на небе, в божественной зрелости, пожнет он плоды приуготовительной, послушнической жизни.


Иисус показал нам эти заповеди Своим словом и примером, но мы можем следовать им лишь по личному, внутреннему вдохновению.


Для того чтобы стать духовным человеком в евангельском смысле этих слов, нравственных добродетелей мало, лишь дары Святого Духа одухотворяют нас. Но использует Он не положительное в нас, а то, что кажется нам отрицательным,— нашу слабость, нашу ущербность, нашу тьму. Так Он развивает нашу духовную жизнь под знаком милосердия, а еще глубже — под знаком унижения.

Есть и мистический путь: христианская духовная жизнь находит свою цель лишь в жизни мистической. Вот она дает нам не только юношескую душу, но, под знаком любви, еще и детскую душу очень маленького ребенка, старика и даже умирающего.


Теологические добродетели развиваются

в противоположном разуму направлении


Путь теологических добродетелей и путь человеческого разума противоположны по направлению. Сами по себе эти добродетели не побуждают нас совершенствовать и усложнять нашу деятельность с точки зрения ее разумности: они помогают упрощать ее на путях любви, Конечно, такое упрощение может прямо осуществить только Святой Дух. Но Он требует, чтобы мы сознательно и свободно с Ним сотрудничали.


В школе Святого Духа


Когда Бог Духом Святым воспитывает нас, это совсем не похоже на то внешнее и деятельное воспитание, которое дают люди. Не только цель другая — Святой Дух воздействует на человека непосредственно и использует при этом Свои, особые способы.


При внешнем и деятельном воспитании воспитатель действует через разум и воображение, затрагивая самые живые и заметные их стороны. Божественный Наставник, напротив, прямо воздействует на источник любви, который находится в самой глубине нашего сознания, и прежде всего требует от ученика той любовной пассивности, без которой нет союза любви, особенно если этот союз — безвозмездный Божий дар.


Для божественного воспитания полезней всего не так называемые «положительные качества», которые побуждают нас действовать самостоятельно, а скорее то, что кажется ущербным и учит нас смиренно прибегать к Богу.


Разумеется, у теологических добродетелей — два аспекта: положительный, благодаря которому они могут сообразоваться с разумом и его естественными требованиями, и отрицательный, который обусловлен главной нашей особенностью — тем, что мы состоим из души и тела.


У веры в самом ее предмете есть видимый и невидимый аспект. Видимый, то есть правдоподобие тайны, можно, сделав некоторое усилие, сравнить с разумом. Невидимый же — ее сумерки, а особенно потемки — противостоит разуму, зато непосредственно соединяется с милосердием и укореняется в любви.


Рациональные размышления богослова вполне способны открыть то, что связано с тайной. Но проникнуть вовнутрь этой тайны разумной речью он не сможет. Только духовное знание и мистический опыт освещают и животворят веру любовью.


Точно так же и надежда в самом своем предмете содержит два аспекта: связанный с жизнью и силой, и тот, что связан со слабостью и смертью. Аспект жизни и силы (соответствующий видимому и правдоподобному аспекту веры) может внушить и продлить надежду человеческую. А вот аспект смерти и слабости подготавливает нас непосредственно и прямо к дару жизни в союзе любви.


Очевидно, что сверхъестественная любовь — как и вера и надежда — может развиваться в нас по-разному.


Она может не вмешиваться непосредственно в сознание, внушая нам только и улучшая справедливые и благочестивые поступки. Разумеется, поступки эти могут завершиться настоящей человеческой близостью, которая венчает христианскую гуманность.


Интеллектуальная, эстетическая или практическая дружба основывается на наших качествах и возможностях, но, по сути, остается человеческой; ее лишь вдохновляет и изменяет сверхъестественная любовь. Если смотреть так, любовь эта может повлиять издали и осветить собою все внешние богатства, те сокровища разума и красоты, из которых складываются гуманизм и цивилизации.


Но сверхъестественная любовь может вмешаться и непосредственно, не издали, а давая нам прямой толчок или подлинный опыт.


Это уже связано с даром мудрости, но такая, сверхъестественная дружба с Богом и близкими, требует, прежде всего, расположения к духу блаженств, смирения сердца. Такая дружба зиждется не на наших богатствах и на нашем сродстве, а на нашей бедности и нашем смирении. И выражается она не в обмене сокровищами жизни, а во взаимном милосердии и утешении.


Блаженны нищие духом


Христианская жизнь может развиваться по двум путям: один — чисто человеческий, согласный с требованиями разума, другой — чисто духовный, Божественный. Он следует совсем иным требованиям любви и возможен лишь благодаря тем дарам, которыми нас наделяет Святой Дух, чтобы наша жизнь стала жизнью во Христе и взору нашему предстали блаженства, которые Христос открыл нам. Эти евангельские блаженства ничуть не похожи на то, что сочли бы блаженством философия и разум.


Согласно церковной традиции, дары Святого Духа могут даваться нам по двум причинам: по необходимости, когда мы чего-то лишены, и по беспредельной любви Божьей, которая, как бы богаты мы ни были, дарует нам благость, чтобы отрешить нас внутренне, а то и внешне от этих самых богатств.


Непререкаемой волей Христа и Святого Духа блаженства представлены нам в Евангелии как бы в двойной перспективе: с чисто духовной точки зрения — в Евангелии от Матфея, с точки зрения скорее общественной и внешней — в Евангелии от Луки.


Некоторые социальные условия, как и некоторые возрасты так ущербны и так несообразны совершенствованию разума, что они просто требуют даров Святого Духа и находятся под особым попечением Бога. Ребенок и старик, калека и нищий вправе рассчитывать на то, что в них, внутри, будет действовать Святой Дух, а извне их будет охранять Божественное Провидение.


Поэтому нищета, унижение, страдание, со сверхъестественной точки зрения,— истинные блаженства. Те, кто несчастнее в глазах людей с точки зрения разума, могут быть блаженными, когда на них смотрит Божья любовь. В сущности, у этих «несчастных» могут быть вместе с благодатью теологические добродетели и духовные дары. Возможно, у них нет необходимых условий и свойств, чтобы успешно заниматься науками и искусствами и осуществлять великие основные добродетели (воздержанность, мужество, благоразумие, справедливость); но они сохраняют те человеческие качества, в которых воплощается прямо благодатная жизнь и без которых она не может осуществиться.


Евангельские добродетели смирения, терпения, кротости, милости, благочестия — добродетели нравственные, которые непосредственно связаны с верой, надеждой и любовью. Эти тихие добродетели возможны в любом возрасте и в любых условиях. Мало того — нищий, ребенок, старик гораздо способнее к ним. Но, по самой своей сути, они неосуществимы без непосредственного воздействия любви. Разум и воля не заставят нас осуществить их в совершенстве.


«Добрый бедняк» сначала получает, по своей бедности и слабости, помощь Святого Духа. Не значит ли это, что он тем самым особенно расположен к другому Божьему дару: духовному или даже мистическому познанию Бога, уже не по своей нищете, а по особой Божьей любви и внутренней расположенности к бедности и смирению?


Ему не поможет разум, не помогут и обычные вещи, и потому его напрямую спасает Сам Бог — единственный, кто может сразу помочь ему любовью. А мы вправе считать, что прямая связь с Богом, прямой опыт познания легко станет той точкой, с которой начнется подлинная духовная жизнь.


Умственно отсталый, как и ребенок и старик, больше других нуждается в дарах Святого Духа. Эта помощь обещана ему, и поистине реалистическое христианское воспитание должно на нее рассчитывать, воспитывая калеку как бы вместе с Богом.


Только религия, особенно — христианская, научит нас извлекать пользу из наших недостатков, и не для того, чтобы мы обиженно или злобно замкнулись на самих себе, лелея и подпитывая досаду и уныние, а для того, чтобы мы прямо и непосредственно открылись Богу и братьям, которые представляют Бога, и в нас развились смирение и самопожертвование.


Разумеется, умственно отсталый, как и старик, сможет обрести гармоничную жизнь и приспособиться к условиям только в том случае, если поймет и примет, что возможности его ограничены. Но это не должно подавлять его, а потому — разрушать, уводить от действия и общества, чтобы забыться в мечтах и тревогах, которые он бережно лелеет. Чтобы такое осознание было непредвзятым, душеполезным, действенным, оно должно произойти в свете веры, любви и надежды.


Приучаясь глубже понимать, что ему недостает, умственно отсталый должен в то же время чувствовать в этом особую любовь Бога, Который дарует ему спасение одной любовью, соразмерной его недостаткам, и Который охраняет его особым провидением, прямо и ревностно пекущимся о нем, как заботится оно о друге Божьем, о святом и о мистике.


Вот почему умственно отсталый, как и калека и старик, вправе здесь, на этом свете, жить вместе с друзьями Божьими и святыми.


Не потому ли, согласно замыслу Господню, священник (или верующий) и врач должны в теснейшем союзе ума и сердца заниматься вместе высочайшим и милосерднейшим делом — учить и опекать отсталых и стариков?


Врач печется о теле, стараясь сделать получше его биологическую и психологическую инфраструктуру, а верующий должен угадать, что делает Святой Дух и смиренно, по мере сил, помочь ему. Не кажется ли вам, что именно здесь мы прикасаемся к тайне человеческой природы — к сочетанию духа и тела, а тем самым — к нашему сходству со Святой Троицей?


Новые приходы бедняков


Приход — важная часть Церкви. Слово «приход» я употребляю здесь и в самом его глубоком, классическом значении (такой приход можно найти в любом квартале большого города) и в том новом значении, которое порождается движениями и братствами, способными многое сделать для возрождения прихода.


На меня произвели глубокое впечатление те связи, которые сложились между некоторыми братствами «Льва от колена Иудина» и приходом. Сохраняя всю полноту внутренней жизни, члены братства стали постоянно участвовать в мессе и в жизни общины, и начали искать, как сообщить людям Слово Иисусово. Видно, что священники эти не удовлетворены одной только замкнутой жизнью братства, они хотят служить повсюду, чтобы монастырь превратился в центр христианизации.


Так оно и было с самого их основания; именно так крещена Франция. Стремясь к секуляризации, старые страны Европы поставили под угрозу свою душу, свою надежду, свою радость, свой покой, все свои подлинные ценности. Пришло царство денег, страха, себялюбивых удовольствий — и больше не осталось ничего, не осталось сердца! Но очень может быть, что по замыслу Божию новое благовествование может обновить общинную жизнь и вернет ее к источникам. Когда Иоанн-Павел II приезжал во Францию, он посетил Аре, и в Чистый Четверг обратился к священникам с посланием, которое полностью посвящено святому кюре из Арса. Папа повторил те слова, которые прозвучали при канонизации Жана-Мари Вианнэ, называя его образцом для священников всего мира, особенно — в своих заботах о приходе. Вот и еще одна причина просить именно этого дара для обновления наших общин.


Приходы, бедняков


Я хотел бы повторить на новый лад то, о чем писал в маленькой книжечке о поселках бедняков, и поговорить теперь об их приходах. Приходы бедняков нужны и Парижу и провинции; бедных везде хватает! Сейчас очень много бедняков новейшей формации — без семьи, без работы. Им особенно нужны маленькие общины, центром которых станет евхаристия, священник, подлинная связь с Церковью.

Папа никогда не забывал о нынешней проблеме Церкви — и о том, как мало священников. Кажется, всякий раз, когда это возможно, он назначает епископом монаха, все больше открывая монастыри приходской жизни не для того, чтобы монастыри утратили свой особый дух, а для того, напротив, чтобы они превратили каждый приход в средоточие веры, в центр евангелизации, столь нужной бедным.


Маленькое сообщество верующих


Размышляя о жизни кюре из Арса и о жизненном пути всей Церкви, ясно видишь, что новые приходы бедных должны сперва формировать маленькое сообщество людей, которые ежедневно причащаются. Такую общину вполне можно создать на новых основаниях, и в ней особенно важна роль мирян, поскольку все одинаково призваны к простому и осуществимому делу.


Для этого достаточно, чтобы несколько человек, принявших крещение, поняли, что само это таинство должно сделать из них тех новых верующих, о которых Иисус говорил самарянке. Они должны понять, что приняли и Духа Святого и могут сразу начать ту жизнь, которой Мария жила после Благовещения. Когда она пришла к своей родственнице Елизавете, эти две матери и еще нерожденные младенцы были первой маленькой общиной. В этой общине, в этой любви берет свое начало Церковь.


Самые любимые святые — Людовик-Мария Гриньон де Монфор или Иоанн Боско — глубоко переживали все таинства, но особенно причастие. Для того чтобы таинства оставались живыми, постоянными, едиными, как того хочет Иисус, надо, чтобы на первом месте оно и стояло. Иисус пожелал сообщить нам в причастии тайну Своего присутствия, и его по праву можно назвать, как назвал святой Фома Аквинский, «Пресвятым Таинством», которое вручил нам Источник всякой святости. Все остальные таинства обращены к нему.


Приход объединяется вокруг евхаристии, приход — это то место, где начинается жизнь Церкви, где люди приобщаются таинствам. Мы все можем участвовать в этой жизни, все можем вести себя как новообращенные, которые уже ищут Бога не на горе сей или в Иерусалиме, не в кафедральном соборе или в Риме, а «в духе и истине». Сердце и основание церкви — то место, в котором присутствует Иисус.


Слава Иисуса может просиять только в верующих


В причастии Он настолько обращен к людям, что отдает им Себя в еще большей малости, беззащитности и бедности, чем даже в день Своего Рождества. Он является нам совсем уж смиренным и кротким, и остается посреди нас, ничего от нас не требуя. Он как бы говорит нам: «Я дарую вам Мое присутствие, но все зависит от вас. Если вы покинете Меня, отречетесь, заточите Меня в темницу, Я не смогу явиться во славе».


Иисус призывает всех, каждого — в особенности. Ежедневное причастие предназначено не только для священников и монахов, но и для мирян; не только для живущих в безбрачии, но и для живущих в супружестве. Если кто-нибудь страдает от того, что не может вступить в брак, Иисус говорит ему: «Стоит тебе захотеть, и Я стану твоим Возлюбленным. Если ты захочешь приблизиться ко Мне, Я стану твоей опорой». Не надо думать, что этот акт веры чересчур труден, что только великие мистики и созерцатели способны на него. Иисус говорит нам: «Придите ко Мне, это Я призываю вас».


Отец Део любил говорить, что нам не всегда удается воздать Богу качеством, а вот количество всегда в нашей власти. Лучше всего обращаться к Иисусу ежедневно, оставляя хотя бы полчаса на то, чтобы тихо повторять «Отче наш» или просить у Него мира. Те, кто занимается психоанализом, по часу в день пересказывают свою жизнь невидимому слушателю. Почему же нам не подойти к алтарю и не доверить Иисусу то, что нас тревожит? Он Господь наш, Он все знает, Он понимает все, и не станет упрекать нас, как другие, за то что мы в сотый раз повторяем одно и то же.


Если мы и в несчастье останемся рядом с Ним, Он пожалеет нас и сумеет использовать нашу молитву, чтобы просиять для всех благой вестью. Постепенно мы начнем понимать, как важна для всей деревни, для всего поселка эта близость с Ним, и, благодаря своей бедности, станем Его причастниками.


Никаких препятствий к этому нет. Не стоит говорить: «Где мне обратиться к Богу, тут и церковь-то открытую не сыщешь!» В минуты причастия мы сами становимся храмом и алтарем. Если мы будем весь день хранить память о причастии, которое мы приняли, мы принесем Иисуса в любое место, куда бы мы ни пришли.


Люди, окружающие нас на работе, могут быть враждебны к Нему. Может оказаться, что больше никто не причащался в этот день, но тогда наше присутствие становится тем более необходимым. Шарль Фуко мечтал возвести алтарь в том месте, где совершенно забыли Иисуса. Любое место преобразится, когда туда явится Иисус, заключенный в сердце человека, только что принявшего причастие. Этому человеку нелегко вынести одиночество среди своих коллег, но большим утешением будет то, что он приносит с собой Иисуса, и, в определенном смысле, дарует Его людям.


Огненный свет


Помолимся же о том, чтобы соприкоснуться сердцем с сердцем Иисусовым, как Мария после Благовещения. Но для того чтобы наша любовь к Иисусу осуществилась во всей полноте, присутствие Его в нас должно стать явным, должно просиять для других.


Прибегнем к самому прозаическому сравнению: когда включишь нагреватель, он не сразу начнет излучать тепло. Наш мир отчаянно нуждается в тепле. Наши современники еще смотрят по телевизору литургию, но в глубине их сердца нет Духа Святого, Который подсказал бы им, что они видят. Нашему веку не хватает Его пламени, а с той минуты как мы приняли причастие, мы несем это пламя в себе.


Постараемся же принять в себя пламя Святого Духа, чтобы наша вера стала явной и сообщилась другим. Эта вера может нас самих обратить в гостию, в закланных агнцев, как было с Марией, как было с Иисусом с самого начала Его вступления в мир, ибо сердце Его заклано и предложено Отцу с самого Рождества. Крестная жертва явила миру и свершила на Его теле то, что было в Его сердце с первого мига Воплощения.


Приход, в котором объединены люди истинно верующие, призванные Иисусом, становится источником живой воды и живого тепла. Службу можно украсить пением хора, говорить прекрасные проповеди, но если не будет причастников, не будет и пламени. Иисус хочет, чтобы в Его Церкви все сильнее и сильнее оживала тайна Марии, Он хочет, чтобы повсюду зажигались маленькие огоньки, иначе Он не сможет отдать людям Свое сердце, а с Его сердца начинается все.


Старики и младенцы


Мне часто приходилось заменять местного священника, и я много путешествовал по соседним деревням. Повсюду было хотя бы два-три человека, вполне готовых причаститься. Легче всего это обнаружить в стариках и в совсем маленьких детях.


Маленькие дети очень быстро постигают сердцем, что значит любовь к Иисусу. Достаточно подвести их к дароносице и сказать, что Он — там, и они этому поверят. Молитва перед причастием прекрасно приуготовляет их. Конечно, можно объяснять им таинства нашей веры на языке понятий, но этот язык гораздо лучше. Мы читаем Розарий, мы предстоим Иисусу, вспоминаем события Его жизни, и Он Сам преображает детей.


Но легче всего причастниками становятся старики. Когда я приехал в маленькую деревушку Троли, где не было церкви, радостней всех меня встретила старушка Бертран, которой уже миновало девяносто лет. В молодости она причащалась ежедневно, но теперь, когда в их деревне перестали служить мессу, она не могла больше принимать Иисуса. Она сказала мне, что Благой Господь послал меня, чтобы я помог ей подготовиться к смерти. В самом деле, она каждый день приходила к мессе и Благой Господь сделал так, что я стоял рядом с ней, читая Розарий, когда Он принял ее душу.


Именно такие люди приходят в новые приходы: старики, дети, «нищие духом». Они не могут совершить что-нибудь «значительное», но становятся нашими тайными учителями. Научитесь жалеть стариков и младенцев! Если не найдется взрослых и крепких людей, которые помогли бы им в труде любви, они ничего не сумеют сделать. Как можно скорее восстановим жизнь приходов, хотя бы ради того, чтобы они могли причащаться.


Работники одиннадцатого часа


Надо подумать и о приобщении больных. Достаточно, чтобы человека два взяли бы на себя посещение больных, и все преобразится. Это тоже миряне — они лучше, чем священник, знают, что делается у соседей, им легче обратиться к ним, не вызывая удивления или досады. У многих людей сохранился еще в душе источник веры, но многие не хотят себе в этом признаться. Когда их настигает горе или болезнь, они готовы примириться с Богом; надо только, чтобы кто-нибудь им напомнил.


С точки зрения Бога, последние месяцы нашей жизни особенно важны. Так для вкуса вина важны последние недели, даже последние дни, когда поспевает виноград. Особенно это верно, когда речь идет о винограднике Господнем, и потому прискорбно слышать, что кто-то «умер, как жил». Час смерти должен быть часом милости! Господь хочет послужить людям, которые всю свою жизнь провели вдали от Него, рассеиваясь в разных мирских делах, Он хочет привлечь их к Себе и обратить. Они и есть работники, пришедшие в одиннадцатый час.


Смерть — один из самых важных моментов в жизни человека; и смерть близких и собственная смерть. Возможно, отношение к смерти определяет всю жизнь. Несмотря на все проблемы нашей эпохи, в этом отношении она отмечена особой милостью — среди нас очень много стариков, и человек может постичь смерть во всех ее оттенках. Надо принимать все это реалистично и понимать, что христианин должен жить осознанно, чтобы помочь ближним, когда они проходят этот путь.


Дело Христово и Дух Святой


Обновить приходы можно только с помощью Святого Духа. Иисус должен стать центром и источником жизни для первичных общин. Первая благодать, которую являет нам Дух Святой,— это благодать самого Его присутствия, Иисус же дарует нам Свое присутствие в таинстве евхаристии.


Крещение, конфирмация и все другие таинства тоже приносят нам дары Духа Святого, но в причастии мы получаем ту полноту Святого Духа, которая была в Иисусе, в Его благословенном человеческом образе. Такая же полнота благодати была и в Марии. Через нее Церковь родилась единой и святой в день Пятидесятницы.


Мы бываем очень бедны и несчастны, но причастие сразу же делает нас тружениками единой, святой, соборной апостольской Церкви. Каждый раз, когда мы принимаем причастие, надо делать это и во имя Церкви. Мы одарены сверх меры, ибо в таинстве причастия Иисус отдает нам все. Мы принимаем Его Кровь и Плоть не ради того, чтобы получить какое-то иное благо, но чтобы вспомнить, что мы становимся Его любимыми детьми и входим в полноту Его тайн. Иисус дает нам Себя не по частям, а Всего сразу.


Самое замечательное здесь то, что мы сами можем стать апостолами. Если мы причащаемся и обращаемся к Богу за весь приход, мы становимся апостолами, а уж тем более — если мы позволим Иисусу соединить нас с Его страданиями и Его крестом. Наша вера обретет всю плодотворность веры апостольской, если она сосредоточится на таинстве евхаристии и осуществится в самопожертвовании.


Маленькая семья и народ Божий в пути


Собор постановил, что Церковь — не только семья, она — народ Божий, и постоянно в пути. Наши епископы, следуя папе, требуют, чтобы Церковь не замыкалась в самой себе. Чем чаще ее не понимают, тем больше она должна проповедовать. Чем больше внешних сил стремится замкнуть ее и ограничить, тем больше Дух Святой стремится послужить бедным, разыскивая их повсюду. Поэтому и приход должен быть не только тесной маленькой семьей, но и частью вышедшего в поход народа Божьего.


Как мало осталось у нас приходов, в чьей жизни участвуют все! Мы должны помнить заповедь Пятидесятницы и не считаться с тем, как мало верующих в том или ином приходе. Нельзя разделять семью и странствующий народ Божий. Все люди призваны войти в семью Божию, все призваны стать частью Его народа.


Семья в отсутствие семьи


Новые приходы, которые Святому Духу угодно создать и оживить, становятся семьей в первую очередь для тех, у кого нет семьи, и для тех, у кого в семье нелегко. У кого семьи нет, находят ее; находят и те, кому так трудно в семейной жизни, что она стала для них тягостью, а не поддержкой. Все эти люди особенно нуждаются в каком-то ином источнике сил.


Трогательно вспоминать, что пастухи первыми пришли поклониться Младенцу Иисусу. Странники, кочевники, они пришли от людей бессемейных. В первую очередь Иисус призывает бедняков, бедняков евангельских, у которых нет не только земных богатств, но и тех богатств, которые насыщают сердце. У них нет ни семьи, ни своего народа, они потеряны в мире. Когда читаешь Новый Завет, кажется, что первых учеников Он выбирал тоже из людей бессемейных. (Правда, у Петра была теща, значит — он женат, но брак никак не отразился на его апостольской жизни.)


Обделенность семейной любовью может дать большую свободу для Царства Небесного. Такой человек легче откликнется на призыв Святого Духа. Мы видим в «Деяниях», что апостолы, которым невозможно было проповедовать в родных местах, перебирались на чужбину и там основывали новую Церковь. Этот дух Церковь сохраняет и сегодня.


Миссионерская роль прихода


Поскольку приход прежде всего — центр жизни для бедных, а не для людей благополучных, «из приличной семьи», то он по необходимости должен принять на себя и миссионерскую задачу. Ему не придется даже брать ее на себя, она возникнет естественно. Причастие повсюду распространяет свои лучи, и те, кто позволит Иисусу преобразить себя и наставить в любви, сами ощутят это призвание.


Тот, кто страдал от своей бедности и постоянно обращался к Иисусу, станет апостолом и проповедником. Достаточно вспомнить истории Закхея, самаритянки и многих других в Евангелии: новообращенные лучше свидетельствуют о Спасителе, они чувствуют в себе то пламя, которого так часто лишены «правоверные». Приход, который открывается ищущим и за великую радость сочтет принять их, будет живой частицей Церкви, излучающей славу Иисуса.


В мире очень много бедных, и они всегда стоят у истоков великих переселений и социальных переворотов. Богатые хотят сохранить свою долю, они по сути консервативны. Бедные вынуждены уходить в чужие места, искать чего-то нового, они становятся кочевниками, покидают родину, потому что их гонят, притесняют, лишают работы. И обычный ход социального развития и революции зависит от них.


Приход особенно много может дать тем беднякам, которые попали в чужие места. В этом смысле у него тоже особая миссия. Мы должны способствовать общению людей, которых включает в себя приход, чтобы те, у кого нет семьи, и те, кто происходит из совсем других семей, могли найти здесь свое место. От больших городов до самой маленькой деревни мы обнаружим такое единство среди португальцев, поляков, камбоджийцев, пакистанцев. Всем им легко объединиться, ибо они — дети одного Отца. Внутри прихода они естественно становятся маленькой семьей бедняков и частью народа Божьего.


Таинства


Приходу, средоточие которого — евхаристия, нужен священник, пусть даже он и не сможет всегда быть в приходе. Священник для этих людей — отец, он дает им Иисуса и таинства, он представляет Иисуса, тем самым — Отца и Святого Духа. Но поскольку приход — это место, где совершаются все таинства, ему нужны самые разные люди. По словам святого Фомы Аквинского, молитва перед причастием не требует особой аудитории. Она обращена ко всем, к мужчинам и женщинам, к молодым, старым, детям, к интеллектуалам и рабочим, к людям всех состояний, которые в совокупности образуют в каждом приходе микрокосм, представляющий всю Церковь. Этим и отличается приход от братств и монастырей, которые более узки и специализированы.


В жизни прихода все сосредоточено на таинстве евхаристии и, благодаря разнообразию собравшихся людей, здесь можно постичь тайну Церкви. Таинства говорят нам о разных событиях жизни — рождении, браке, болезни, смерти. В жизни прихода есть место разным призваниям и служениям: миряне могут участвовать не только в таинстве брака, но и помогать при рукоположении, т. е. приобщаться к тем дарам, которые приход предлагает каждому.


Обращение и крещение взрослых — источник благодати для прихода, ибо это в особенности служит его обновлению. Как в семье рождение ребенка становится самым главным источником новых сил, так и таинство крещения приносит неисчислимые дары тому приходу, где оно совершилось. Оно важнее всех других событий, с него начинается жизнь вечная. Начало вечной жизни изменит земную жизнь крещеного и много значит для тех, кто сознательно принимает в нем участие.


Смерть тоже способствует полной обращенности к Богу, и если бы священники больше думали о том, что они обязаны делать в эти минуты, наша страна скоро бы вернулась к христианству. Семья, удрученная недавней потерей, нуждается в свидетельстве жизни вечной; сердца приготовлены, открыты, вспаханы скорбью. Но разве кто-нибудь помнит, что с этими людьми надо заговорить о Боге? В этот миг неоценимо появление священника.


Литургия


Литургия ко всему прочему — самый лучший способ евангелизации. Главные праздники в приходе — это праздники церковные, а Церковь умеет отмечать свои праздничные дни. Они следуют цепочкой, один за другим, через весь год. Дух Святой вдохновляет и оживляет их, придавая им их истинный смысл.


Приход — главная часть Церкви, в нем осуществляется то единение в Духе Святом, которое мы вспоминаем в праздник Пятидесятницы, и каждому легко найти здесь свое место. Сегодня Церковь не может быть только общественным институтом, к нашим современникам нельзя обращаться как к безликой массе, они ищут место, где они и их дети могли бы встретиться и общаться с другими людьми; место, где они могли бы в подлинном смысле слова стать народом Божьим, то есть — и народом и маленькой семьей.


Месса дарует нам и красоту и новый образ жизни, она предлагает неистощимые сокровища, которыми могут воспользоваться все. В церковной службе есть такая красота, что она одна может стать источником благодати для тех, у кого хватит смирения прислушаться к мессе. В сочетании с нашими природными склонностями, такими, какими их создал сам Бог, месса становится школой надежды и веры.


Но для самой мессы источник красоты и благодати — это таинство евхаристии, средоточие всей службы. Оно придает подлинный смысл литургии, и всей нашей жизни. Все должно быть сосредоточено вокруг жертвы Иисусовой. Эту благодать мы заново ощущаем в дни поста и на всех больших церковных собраниях, на международной литургии в Лурде. Люди томятся по истинному празднеству, смысл и средоточие которого — евхаристия.


Приход должен вновь обрести смысл евхаристии, ибо это не символ, а самая жертва Христова. Таинство дарует ту красоту, которая сияет изнутри, красоту невидимую, небесную, более прекрасную, чем все прелести земные. Эта красота скрыта в сердце именно потому, что она — таинство любви.


Средоточие сердца


Таинство придает самой нашей жизни значение литургии, раздвигает границы пространства и времени. Наш мир все больше стремится к секуляризации и нам необходимо заново припомнить смысл праздников Господних. В нашу эпоху все сильнее нужда в чем-то, дополняющем и корректирующем мирское общество, даже чисто человеческие отношения.


Даже с точки зрения мирской этики или философии, мирское общество не дает человеку полноценной глубины, не дает завершенности. Общество изо всех сил старается увеличить число игр и развлечений, но все они скользят по поверхности. Министерство культуры и спорта печется о нашем досуге, но пока чиновники думают, что люди и теперь требуют лишь «хлеба и зрелищ», им не удастся по-настоящему затронуть ни одного человека. Если бы у нас не было ничего, кроме этой цивилизации, труд человека был бы тщетен и старость его постыдна.


С точки же зрения жизни вечной и жизни таинств, все совсем иначе. В наше время, когда и большие города и маленькие общины становятся все более сложными, людям нужно найти место для сердца и духа, где мир заново станет для них школой надежды и веры. Именно в этом — роль прихода. Он готовит детей к причастию, существуя бок о бок со светской школой, дает подросткам подлинную надежду и возможность развивать врожденное великодушие. Особенно велика его роль, когда речь идет о людях немолодых и старых, а их — все больше: надо приготовить их к последнему переходу, к Царству Небесному.


Небольшие общины


Иисус пожелал разделить способности мирские и духовные, чтобы священник отдавал свои силы преимущественно духовному служению. Как видно из «Деяний», апостолы очень скоро поняли, что они не призваны прислуживать за столом или вести дела, но должны возвещать слово Господне и приобщать людей к таинствам. Надо понять, в какой степени новые приходы необходимы в промышленных городах и безымянных пригородах, чтобы росла и развивалась семья Иисуса.


Поэтому надо постоянно просить, чтобы нам была дарована благодать для обновления приходов. Надо просить Господа, чтобы Он просветил священников, епископов, монашеские ордена и те сумели понять то, что сказали Людовик-Мария Гриньон де Монфор и монсиньор Олье: обратимся к бедным, к детям, к старикам, ко всем тем, кого предпочитал Сам Иисус. Правительство не может помочь крупным больницам, у него мало денег. Почему бы не организовывать небольшие общины для стариков? Разве это не обязанность и не право Церкви?


Благодаря таинству Воплощения Иисус может использовать наши беды и наши страдания, чтобы соединиться с нами и помочь нам в пути. Поэтому совершенно естественно, чтобы мы поощряли заведения для бедных и стариков. Как же не помочь старикам, лишенным всяких средств, чтобы они завершили свою жизнь дома, с двумя или тремя другими стариками, и умерли рядом с Иисусом?


Сейчас стариков на земле гораздо больше, чем прежде, и надо помнить, что для Бога старость — это золотое время, время терпения и жертв, когда человек проходит очищение уже на земле. Наш век больше прежних веков нуждается в созерцательной жизни — в тех приверженцах Иисуса, которые позволят Ему очистить их душу.


Вместо заключения


Наша эпоха становится свидетельницей великих дел Духа Святого. Сближаются конфессии, но все не могут

участвовать прямо в примирении евреев, католиков, протестантов. Надо молиться об этом, но вмешиваться — с осторожностью. Мы предчувствуем, что рождается эпоха любви, которую возвестил еще папа Павел VI, но отчаянно неприспособленны, когда доходит до дела.


Каждый из нас может непосредственно участвовать в том, чтобы его приход, его маленькая община стала средоточием любви. Для всех и для каждого евхаристия Христова может стать сердцевиной жизни и осветить все. Каждый должен помочь тому, чтобы его приход становился семьей, готовой принять все больше бедных, тех бедных, которые найдут истинное утешение только в сердце Иисусовом и в огромной семье Церкви.



Примечания

1. К свету (лат.).

2. Собственно говоря, слово «religieuse» применительно к сообществу значит «монашеский», однако же здесь мы решаемся на не совсем адекватный перевод (русское «религиозный» такого значения не имеет), поскольку семья, о которой говорит автор, не может быть названа «монашеской» в привычном смысле слова. (Прим. переводчика).