вернуться к началу

Зорин Александр - Жертвоприношение Авраама

Сборник стихов российского поэта и переводчика, духовного сына отца Александра Меня, Александра Зорина.

Содержание

Александр Зорин. ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ АВРААМА

ОТ АВТОРА


У человека, читающего Библию, складываются с ней личные отношения. Именно с Книгой, а через неё с Тем, о Ком она главным образом повествует.

Впервые я раскрыл её за несколько лет до крещения. В те годы величие "Одиссеи", "звук божественной эллинской речи" были для меня, филолога, при­манчивей, чем изобилующий темнотами и архаизмами перевод Книги книг. Иначе, наверное, и не могло казаться молодому человеку, по уши влюблённому в Элладу — в воплощенную и воинственную красоту.

Со временем эстетические пристрастия, отступая, заняли свою книжную нишу, а Библия, наоборот, переместилась из ниши на письменный стол и в портфель, откуда её можно было извлечь в томительные паузы транспортных маршрутов. Нужда в ней особенно обострилась, когда Новый Завет приоткрылся как руководство к действию. Библия как бы перестала быть для меня просто литературой и многие запечатлённые в ней события переросли исторический фон.

В изобразительном искусстве это известно давно — библейские сюжеты художники помещали в любую эпоху.

Литература библейского содержания имеет многовековую историю и широкий диапазон — от ветхозаветных апокрифов до современных остроконфликтных произведений; от подробного пересказа священных сюжетов до аллюзий и вольных переложений. Мы это хорошо видим на примере русской литературы девятнадцатого века — не только хранительницы, но и толкователя христианского Откровения.

Но вот, наконец, Библия, оснащённая современным научным комментарием, стала доступна в нашей стране, ещё очень робко воздействуя на культурное и жизненное пространство.

Многим стихотворениям я предпослал эпиграф из Св.Писания, как источника, откуда они возникли, а точнее, как генератора возможных векторов и ассоциаций. В сущности, это мои размышления на тему прочитанного текста. Но есть и такие, которые с текстом не соприкасаются, а лишь отдельной строкой и даже одним словом намекают на сопричастность ему. Получается, что вне библейского смысла эти стихи не существуют. Без него они теряют самое главное — ключ к безусловному пониманию.

Вообще такие стихотворения писались в разные годы и находили своё локальное место и объяснение в разных книгах — изданных и неизданных. Здесь же они (далеко не все) соединены вместе с единственной целью — показать, что Библия была и остаётся для творчества неисчерпаемой Реальностью.

Александр Зорин

Май 1998 г.


ДАНЬ ПСАЛМАМ

Замедленным неповторимым взрывом
ночное небо встало над заливом.
Оно сместилось со времён потопа
всего чуть-чуть. Тому свидетель — Ной.
Оно спадало, рея надо мной,
в зеркальную воронку телескопа,
объятого предутренней росой.
Тревожные туманности дарила
то Дева, то возвышенная Лира.

Я там впервые Библию открыл.
Настал, настал мой звёздный час, как видно...
И грянули во мне псалмы Давида
под плеск волны и аистовых крыл.

О псалмопевец, твой заряд мощнее
магнитных бурь и атомных турбин.
Настиг меня он из пращи Персея,
из метагалактических глубин.
Из сердца, что доверчиво раскрыто,
распахнуто за лес, за окоём...
Тогда я понял — в небе есть защита,
и мы в кристальной крепости живём.

Рождался слух и обострилось зренье.
И начинал я день с благодаренья —
к Тому взывал я, Кто её воздвиг.
И чаек на косе пугал мой крик.

РОЖДЕСТВО

Одно то не должно быть сокрыто от вас,

возлюбленные, что у Господа один день,

как тысяча лет, и тысяча лет,

как один день.

2 Петра 3,8


Что у Господа один миг,
то у нас две тысячи лет.
К восхищённой земле приник
отдалённый нездешний свет.

Долы девственные осенил...
Потому и родился Сын
света — семя звёздных высот,
чтобы в нас завязался плод.

Не оставит всхода зерно,
если не распадётся в прах.
Потому и упало оно
в бездны горя, в бесплодный страх.

Миг тот, тысячелетия для,
нам себя дано превозмочь.
Понесёт или нет Земля,
как её Пречистая Дочь?..

Нет, ещё не взошёл посев.
Побивает то град, то навет.
Что у Господа девять месяцев,
то у нас девять тысяч лет.

* * *

Дабы не путать низ
с верхом, а сахар с перцем,
заповедей максимализм
принимаю всем сердцем.

Проверенная модель.
Обыкновенное чудо,
на достижимую цель
нацеленное отсюда.

От сих, от земных, пяти
чувств — с никакими правами.
Здесь только два пути:
с Иродом или с волхвами.

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ АВРААМА

(Рембрандт)

Непостижима жертва Авраама.
Когда упал послушливо и прямо,
как деревце на ворох сушняка
невинный отпрыск, поднялась впервые
рассечь навечно узы родовые
отцовская рука.

Умело сердце грубого халдея
и сострадать, и высоко любить.
Но в нём была и преданность — святее
земли и крови, не могла не быть.

Там у истоков Ветхого Завета,
расшевелив походные шатры,
уже дышало семя Назарета
и в тучных почвах зрело до поры.

Не зря же он с родимых пастбищ снялся...
Уклада вековечного кольцо
разняв, рука наткнулась на лицо,
как на кусок поверженного мяса.

И пусть тысячелетия прошли
с тех пор... В сравненье с возрастом Земли
мы юноши... В сердцах всё та же лава...
Не римское и никакое право
не объяснят страдающей любви.
Всё то же нынче, доченьки мои,
в любой семье, хоть и не так кроваво.

ВОЗДВИЖЕНЬЕ

Сухая осень на дворе.
Мой день рождения сегодня,
отмеченный в календаре
Воздвиженьем Креста Господня.

Я жизнь, как справочник листал.
И, безнадёжную, устал
спроваживать под хвост кобыле,
пока соотносить не стал
с календарём и дни и стили.

Среди туманных дат и мест
пустых — на гребне силы встречной
стал виден явственнее — крест.
Оплавленный позором крест —
он средоточье жизни вечной.

Как будто Оттеснивший тень
смертную, и этот день
издалека наметил въяве...
(А пустомелям всё не лень
долдонить — им, что крест, что пень:
одно и то ж в родной дубраве.
Я их оспоривать не вправе.)

Печь топится. Мы вчетвером
за чаем. Никого не ждём.
Детишки на полу играют.
Ещё не ведают, не знают,
что появились-то на свет,
едва очищенный от дыма,
когда на перевале лет
моих — он встал необоримо.

И с нами, на закате дня,
сидит у тихого огня,
как все учителя упряма,
в аду родившая меня,
не верящая в чудо, мама.

* * *

Возлюби Господа Бога своего и делай, что хочешь

Бл. Августин

Все мне позволительно, но не все полезно.

1 Кор. 10,23


Подвиг поэта, согласен, не схима.
В чём-то далёкое сходство сравнимо.

Быть на виду, на поверхности... Но
вдруг отключаться, ложиться на дно.

Се, человек! Не канал извержений
непроизвольных... А вектор движений.

Тайной свободе в русле теснин
преданы Пушкин, святой Августин.

Равноположны свобода и бездна.
Всё позволительно... Всё ли полезно —

припоминает в решительный миг
мыслящий, а значит поющий тростник.

ИСХОД

Исход 15,22-25


Пустыню питает источник Мерра.
Чарует и в полдень и в полночь.
И завтра он будет журчать, как вчера.
И в сердце накапливать горечь.

Мы, сонно блуждая, к нему припадём.
Прельстясь мимолётноё прохладой.
Но честно отпрянем и мир проклянём,
отравленный горькою правдой,

“Зачем самозванцу вослед, от судьбы
уходим?! Чего-то да стоит
треклятое рабство. Там были гробы,
а здесь, как собаку зароют.

Там были и скот и родительский дом.
И варева с верхом в корчаге.
Зачем нам такая свобода! Кругом
одни миражи... За песчаным холмом
глоток обжигающей влаги...”

Пустынна свобода. Абсурдна. Пьяна.
Нисколько не радужней хлева.
Покуда не примет её глубина
тяжёлое крестное древо,

растущее возле погибельных мест...
В поток погрузился неузнанный крест.
Вобрал, оставаясь глубоко,
всю горечь в себя из потока.

И двинулись дальше — уже не рабы —
но всё ещё жертвы пустыни — дабы
осилить гряду за грядою.

Прочищены глотки и смочены лбы
той самой — крещальной водою.

* * *

1 Ин 5,19


Не будем ужасаться,
что чёрное черно,
В отчаянье бросаться
на стены. Отчего
чуть было в отчем доме
не спятили с ума.
Что мы узнали, кроме
того, что мир — тюрьма.
Не будем. В самом деле,
об этом — об одном.
Собратья озверели?
В любой семье — Содом?
И трупным ветром веет?
Но — смертный да не смеет
в унынье забывать:
где злоба матереет,
там крепнет благодать.
Внушая БЛАГОДАРНОСТЬ
к Тому, Кто нам велит
принять, как знак, как данность,
что мир во зле лежит.

ВЕСТЬ

Откр. 21,1; Откр. 12,9


Стеной отгородитесь вы,
бронёй... Избежите едва ли
психических волн, аномалий
флюидного поля Москвы.

В клубке оголённых проблем
любой намагничено-взвинчен.
Стал до осязанья привычен
шуршащий, свистящий Мальстрэм.

Но есть же преграда ему!
Мир светлому дому сему...
Чуть брезжит окошко в тумане.
Уж за полночь. Христиане
расходятся по одному.

Как слушал апостола Рим
в инсулах теснившихся, чтобы
спастись, — как святой Серафим
Российские плавил сугробы
и Спасу цветами кадил, —
так верную весть Гавриил
приносит в высотки, в хрущобы.

Приносит и через порог,
и с музыкой сквозь потолок,
и с грохотом по водостокам.
Толкает чудесный челнок —
хитон ещё новый не соткан.
Тот самый, что небо и землю
покроет сияющей сенью.

И хоть сатана побеждён,
а всё же в агонии страшен.
Не сдаст без сражения он
своих циклопических башен.

Здесь мирного не было дня,
Здесь гибнет и гибнет живое.
Здесь самое жало огня.
Здесь самое месиво боя.

Но весть, как стрела с тетивы
слетает под блочные своды.
Чтоб встали сквозь камни, сквозь годы,
сквозь тёмное поле Москвы
её оперённые всходы.

* * *

И стоял народ и смотрел...

Лк. 23, 35.


Ах ты гад! Образован и смел!..
Ты кому шифровальную сводку
напечатал? А? Марш — за решётку.
И стоял народ и смотрел.

Ишь ты, лефовец, поднаторел
рассуждать об искусстве, о спорте...
Кирпичом не желаешь по морде?
И стоял народ и смотрел.

Шош ты, интеллихгент, бел, как мел?
Формалист. С кем ты: с ними иль с нами?
Быть тебе, недобитому, в яме.
И стоял народ и смотрел.

Отстранить морганиста от дел.
К ногтю шахтинца, к стенке троцкиста.
Уклониста, врача-террориста.
И стоял народ и смотрел.

Этим, в белых халатах, расстрел?!
А не лучше ли, пулю жалея,
вздёрнуть к празднику — у мавзолея?
Чтоб стоял народ и смотрел.

* * *

Признаться стыдно, но не скрою...
Найдёт затмение порою.
И уж, наверно, не спроста:
представить чудеса Христа
буквально — духу не хватает...
Вот Он по озеру ступает...
Вот гомон свадебного пира...
Вот буря...Вот слепец вдали...
Вот девочка — дочь Иаира.
Уже свирельщики пришли...
Вот Лазарь в пеленах, смердящий...
И наконец, воскресший, Сам
перед Фомой...
И здесь стоящий,
невидимый моим глазам...

МЕДИТАЦИЯ НА ТЕМУ

Мф. 27,32


Подумаем — ведь это Бог
под тяжкой ношей изнемог.
Оплёван, высмеян, изранен —
действительно валился с ног.
И человек Ему помог.
Какой-то там киринеянин...

Отмечена бессмертьем плоть.
Как будто сотворил Господь
помощника Себе — в Адаме.
И тот же Дух, что над водами
носился — пребывает с нами.

Творцу Вселенной стать опорой
как может человек — который
нищ от рождения и наг?..
А тот киринеянин? Сворой
солдат теснимый!..
Да, и так!
Когда он вышел не случайно
навстречу им. Рожденье — тайна.
Но промысел о каждом — благ.

Испытывает страданье
и Бог. Откуда же призванье
страдающему помочь?..
Несёт Он, освещая ночь,
крест многогранный мирозданья.

* * *

Быт. 4,10

Где ни копни в этой голой долине,
слёзы и кровь проступают на глине.

Заступом, только отмякла земля,
тронешь, а там леденеют моря.

Так ли неведенье наше безвинно?
Вдуматься: что ни семья, то руина.

Что ни душа, то кричащая боль.
Что ни правитель, то голый король.

Так же, прикрытая дёрном, зияла
Авеля рана. Земля вопияла

голосом крови, набухшим затишьем.
Голосом, что был услышан Всевышним.

* * *

Тот раньше умер, то чуть позже...
Нападали за слоем слой,
как листья в облетевшей роще.
Но в вечности отсчёт иной.

Солдат, мечтавший о невесте.
Почтенный муж в чужом краю.
Но близкие пребудут вместе
и в вечности — на том стою.

Бессмысленно за правду биться
и восхищаться красотой,
не веруя, что жизнь продлится
и там — за гранью, за чертой.

В ВЕЯНЬЕ ТИХОГО ВЕТРА

3 Цар. 19,11-12


В веянье тихого ветра
времени новый отсчёт.
Ивы плакучая ветка
цветом каштана цветёт.

Сдавленные веками
в кладке — неслыханный клад —
обыкновенные камни
заговорят.

В веянье тихого ветра
щепку опустишь в ручей —
вдруг почковаться несметно
станут кристаллы на ней.

Жизни позорную прозу
руша, латая, кроя.
Друзу, прозрачную розу
вынешь из бездны ручья.

В веянье тихого ветра
мы не в себя влюблены.
Необъяснимого света
волосы у жены.

Разве нас с ней повенчали
молнии в море тоски?
Не было света в начале.
Не было этой строки.

В веянье тихого ветра,
только его одного,
явится всё незаметно
из ничего.

* * *

Так и умру, всех книг не прочитав,
которые вместил мой книжный шкаф —
роскошный, как сады Семирамиды.
Два года, например, имею виды
на Хейзенгу... Но запряжённый вол
обязан и терпение воловье
иметь... Об “Осени средневековья”
мечтаю я два года... Перевёл
её к тому же мастерски Сильверстов,
приятель мой — знаток великих текстов.
Да, под рукою недоступный клад...
Я что-нибудь в дорогу по привычке
всегда беру. Хотя глаза болят
читать в метро и в тусклой электричке.
Но, как нельзя больному без надежды,
нельзя смириться с участью невежды
в блестящем окружении таком,
танталовы испытывая муки...
Хоть Книгу Книг
по строчке день за днём
не упустить... А там, глядишь и том,
намеченный давно, ложится в руки.

* * *

Числ. 21,9


С тех пор, как знак спасительный в пустыне воздвигнул над толпою Моисей,
дана опора взгляду. И поныне
хранит противоядие от змей
взгляд, устремлённый через них к святыне.
И злая воля, прячась в темноту,не зря же, руки развязав разбою,
сначала к знаку тянется, к кресту:
скорей сорвать, спалить, предать суду.
Тогда глаза глотают пустоту.
Тогда народ становится толпою.

Срамили раньше — нет на них креста!
И правда, что-то изменилось в лицах...
Иные искренность и доброта.
Убийственная эта пустота
особенно разительна в больницах.

Где милосердья и в помине нет.
И слова-то такого не слыхали.
И трояком откупишься едва ли
от нянички, сводившей в туалет.

О чем молчит — минуты сочтены —
тот, обреченный, в одиночном блоке?..
Блуждает взгляд — окно, тупик стены,
карниз, окно, опять тупик стены...
И не распятие, — на стене видны
из-под карниза смутные подтеки. 

* * *

1 Цар. 17,23-50 (Победа Давида над Голиафом)


Ах, не гоните волну, Джомолунгму на плечи
нагромоздив!.. Не размахивайте кулаком.
Выдюжит тот, у которого нервы покрепче.
Без содрагания кто на дела человечьи
смотрит... И с юмором тоже знаком.

Вспомним безрадостный рык Голиафа, и светлый
взгляд юноши, выступившего навстречу ему.
Вера светла искони, заглушённая силой несметной.
Вера,— кремнём из пращи прободавшая тьму.

Нет, не из шапки наощупь пожизненный вынуть
жребий, чтоб в нём усомниться опять и опять...
Знать бы с младенчества — что без иллюзий отринуть!
Знать бы доподлинно — что со смиреньем принять!

* * *

Слова Божья не приемля.
Мы, как будто вниз живём.
Пережёвывая землю,
утучняем чернозём.

Всё-равно — румян и сдобен
или явное гнильё,
плод земли — земле подобен.
Вышел и ушёл в неё.

Вновь завязывать личины,
быть взлелеянным тучней
в новом лоне мочевины,
в слое калиевых солей.

Слова Божьего не зная,
мы — от правды далеки —
просто вертикаль сквозная,
скользкие дождевики,

по которым гнейс скучает...
Сгрызли, разрыхлили чтоб...
Нас не череп отличает
и не позвоночный столб.

Но — телесного покрова
свойство: полностью впитать
Откровенье. Светом Слова
пропитаться: Словом стать.

ВИРСАВИЯ

2 Цар. 11,2; Песнь песней


Замер восторженный царь, к неожиданной гостье
взглядом прикован. Перси её — виноградные грозди,
шея — пальмы изгиб... Шаг молодой кобылицы,
нежный жаркий живот — ворох пшеницы,
Нард благовонный лоно её омывает.
О, как прекрасна она и стройна, стройней не бывает.
Не уберечь виноградника ей... Тщетных усилий
стоит ли сад?.. От того, кто пасёт между лилий
не уберечь... Солнце с плеч купальщицы льётся.
“Кто она, чья?” — спросит Давид царедворца.
“Рабыня твоя, господин, супруга лучника хетта...”
О, сладострастное, хищное сердце поэта!
Рядом с которым временно меркнут скрижали.
Вечно тебя чародейные узы держали.
Чистому ритму, голому цвету — магу мгновенья —
идоложертвенное поклоненье до самозабвенья.
Кем бы ни был песнопевец — царём или вором —
к тайне пленительной, будто к Вирсавии, скорбно прикован.

* * *

Мф. 10,30


Каждый раз, отлучаясь из дому,
я на окна свои оглянусь.
Не сдавайтесь несчастию злому.
Вдруг уже не вернусь...

За день всякое может случиться.
Мост обрушиться... Или же власть
по сценарию: временный, слазь!
Где не надо кирпич обвалиться...
Или может наёмный убийца
не в того, в кого метил, попасть.

Каждый раз расставаясь с родными,
и ступая во внешнюю тьму,
что огнями прошита шальными,
я бываю готов ко всему.

Хоть по правде сказать, утешает
мало — на перепутьях войны,
что случайных потерь не бывает,
что и волосы все сочтены.

* * *

1 Кор. 7,31


молодое в потемках до времени бродит.
Ибо проходит образ мира сего... проходит...

Как новоявленная Цирцея по сухумскому пляжу,
доверив себя на мгновение юному пажу.

Юность мелькнула... Молодость, зрелость проходит...
В зеркале правду не ищет, глаза в тёмный угол отводит.

Эллинский мускульный звон прозвенел и расстаял
там, где следы на песке и я когда-то оставил.

Вечно маячил, как свет от далёкой звезды,
на обложке "Гантельной гимнастики" эталон красоты.

Это она била в самое сердце прицельно и больно.
Это пред нею поэт "благоговел богомольно"...

Это она, беспощадная, длится, куражится, рвётся...
Ибо проходит образ мира сего... проходит...
А что остаётся?

* * *

Поистрепались лозунги
в лоскуты,
на ветру ярясь.
Друг, мы с тобой заложники.
И может быть, отродясь.

правый или неправый —
не выбраться из мешка.
Это на нас облавы
обрушивал ЧК,

перегородив мерёжей
улицу — кто таков:
Художник? Студент? Прохожий?
Из бывших? Из кулаков?

Проштрафившемуся авгуру,
придворному балагуру,
Сталин порой прощал.
Журил:"Па-са-жу на културу..."

Ибо места не знал
никчемней и непристойней.
Пугало, как приговор.
Так оно вошебойней
и числится до сих пор.

Считай, с колыбели острожники,
уж нахлебались всего...
Брат, мы с тобой заложники
мира сего.

* * *

Лк. 5,7


И сети, брошенные снова,
отяжелели. Груз улова
был так заметно ощутим,
что борт опасно накренился.
И Пётр смущённый устрашился
быть рядом — оставаться с Ним.

Рассеянность...Бездарно, право,
паниковать... Как сеть дырява
моя молитва... Оттого
порою и бывает страшно.
И каждая попытка — зряшна.
И рядом — в лодке — никого.

* * *

Уже и мне свидание назначил
Апостол Пётр, а не кудрявый Феб.
Он спросит о делах земных. "Батрачил, —
— отвечу, — зарабатывал на хлеб.
На стороне, модерно ли, посконно
болотный обустраивая рай.
Моих хозяев целая колонна
пылит внизу, пестра. как первомай.
Я с ними вдосталь отшагал по кругу.
Душою сломлен и с клеймом на лбу..."
И скажет Пётр: "Не вменятся в заслугу
круги мытарств строптивому рабу."

ЗНАКОМЫЙ ГОЛОС

Иак. 2,19


Помилуйте, я авантюр не ищу,
ущерб наносящих престижу.
Я верю и знаю, и трепещу...
А зная — сильней ненавижу.

Не выпущу и не упущу своего,
хотя бы примазавшись к чуду...
Где двое иль трое во Имя Его
сойдутся, — я тоже там буду.

ИОНА

Кит поглотил несчастного Иону
и погрузился с ним на глубину.
Иона сполз по горловому склону
в безмолвную и странную страну.

Вокруг в утробной горестной пучине
темнели трубы, пашни, города.
Там люди сонно жизнь свою влачили,
отравленную газами кита.

Три раза в день из общего затона,
куда сквозь люк просачивался свет,
им выдавалось по ведру планктона.
А недовольным — каловый брикет.

Они едва друг друга узнавали.
И в ядовитый кутаясь туман,
сходились вместе... не подозревали,
что их несёт в объятьях океан.

Итак, в пространстве замкнутом и мглистом
сидел пророк. Был щёлочкой вовне
лишь плод цивилизации — транзистор.
Печально без транзистора на дне.

О Боже мой, пошли мне сил! Покорно
принять твой гнев... Пошли мне, Боже, сил
не раствориться в животе... Иона
из чрева преисподней возопил.

Когда мне душу жернова мололи,
когда мне тиной забивало рот,
слепой от унижения и боли.
я помнил: помощь от Тебя придёт.

Хватил Иона в грудь Левиафана.
Почуял зверь в груди какой-то гул.
Боднул волну, дал в небо два фонтана
и дерзкого на волю отрыгнул.

* * *

Дан. 3,94


По нашим временам привычная картина:
честь идолу воздай и власти не перечь.
Трёх отроков нашли. Трёх братьев. Три-едино.
Связали и пинком — в бушующую печь.

Необозрима печь. Вольготно и просторно
внутри огню плясать и пожирать дрова.
Крошатся цепи гор и плавятся озёра.
И судорожно в них летит с ветвей листва.

И люди в темноте, как факелы, пылают.
Под сводами печи ползут или парят.
Глаза им застит дым, огонь из губ глотают.
Стеклобетонный дом огнём, как сноп объят.

Шурует кочергой холуй Веелзевула.
Устал смолу и жир запихивать в жерло.
Из отдалённых сфер — прохладою пахнуло
на юношей живых...
Росою обнесло.
В бушующем гнезде все трое невредимы.
Кого благодарят согласные уста?
Кому посвящены возвышенные гимны,
рождённые в плену, на острие костра.

Всё раскалённей гул...
Сей мир, в распыле грозном,
тем, кто не от сего — волос не опалит.
Из глубины веков их голосом опознан,
и вторит их словам и о своём гудит.

* * *

Быт. 1,31

Значит, ещё не созижден оплот.
Мал ещё опыт.
Это горчит маловерия плод.
Горестный ропот

не умолкает... страдалец с ума
как бы не спятил.
Мир сотворённый хорошим весьма
видел Создатель.

В истинном замысле неуязвим...
И не с полёта
птичьего видел. Сблизиться б с Ним
в точке отсчёта.

Мир сотворённый... Он и сейчас
замысел, остов.
Но без создателя, с глазу на глаз —
сонмище монстров.

Разве существенно — близок, далёк?
Вне расстоянья.
Где маловерие — горький упрёк,
горечь признанья.

ААРОН ПЕРЕД ТОЛПОЙ

Исх. 32,1


Ваятель, изваяй быка.
Воздвигни бога в стане,
чтоб видели наверняка:
бог неизменно с нами.

Поставь копытами на луг.
Негоже прятать лица.
Хотим мы песни петь вокруг.
Открыто веселиться.

Возьми весь золотой запас —
не избежать разброда —
расплавь. Но изваяй для нас.
Воздвигни для народа.

И ты, прославленный поэт,
знаток народных сказов,
из наших чаяний и бед,
из золотых запасов,

растравливающих сердца —
вынь сладкозвучного тельца,
как мякоть из лангуста.
Отныне бог — искусство.

Дерзай, художник! Моисей
с ума, наверно, сходит.
Всё бредит скинией своей,
с Синая глаз не сводит.

Он исповедует Закон.
А мы — красу Вселенной.
Не отпирайся, Аарон,
ваятель несравненный.

Яви святое мастерство
нам — на коленях просим!
А нет — тебя же самого
сейчас в плавильню бросим.

ПОРТРЕТ

Лк. 12,19

Недаром трудился. В итоге
жратвы и питья завались.
Душа в непонятной тревоге
у вечности на пороге
"Ешь, пей, — говорит, — веселись!"

С приятелем в собственной бане
принять хорошо с уторка
плоды очистительной брани:
стопарь и по паре пивка.

Когда наслажденье любое
доступно — туманится взгляд.
Журчащие чары плейбоя
жарчей, чем жена усыпят.

Он в доле и в сговоре с миром.
А к хронике частых убийств
относится, как к пассажирам
пролётным — бывалый таксист.

Без лишних эмоций... Нормальный
он в общем мужик, то бишь мэн.
И только смешок инфернальный
смущает, улыбки взамен.

* * *

Мк. 1,6


Всем труженикам исполать!
Побойся мизантропом стать,
жующий горький хлеб обиды...
Оно, конечно, не акриды
и дикий мёд... Но — исполать
всем труженикам! И, видавший виды,
о чуде можешь ли не знать?
Всё обнимает благодать —
и скорбь, и боль, и пестициды.

* * *

2 Кор. 4,8-9


Меж молотом и наковальней...
Чем утончённей, чем хрустальней
светильник — с антикварной полки, —
тем звонче и острей осколки.
Меж молотом и наковальней
привычный грохот погребальный.
Поют, рычат, таращат зенки.
Но не у всех азарт батальный.
И не у всех дрожат коленки
меж молотом и наковальней.
Есть — призванные из глубины.
Теснимы, но не стеснены...
Отчаячньем прижаты к стенке,
отчаиваться не вольны
Они — из века в век гонимы,
но не оставлены. Давно
низложены, как будто, но —
не погибают, но — хранимы.
В той ситуации банальной
меж молотом и наковальней.